Нихаль только сжимала губы. Вот так часами гувернантка словно напевала ей колыбельную. Завтра утром, – Нихаль возможно будет еще спать, – старый попугай уже вылетит из своей клетки; все вещи – мадемуазель де Куртон улыбаясь добавила – даже ее шляпы, любимый объект насмешек Бехлюль-бея, даже они уже уложены в коробки, ждали только сигнала к отправлению. Когда она произнесла имя Бехлюля, мысли старой гувернантки вдруг приняли странное направление. Она вспомнила об этой тайне, которая вот уже сколько времени лежала страшным грузом на ее безукоризненной совести. Вдруг в голове мелькнула мысль, она не продумывала ее заранее, и, наверное, даже не могла бы сформулировать ее четко, повинуясь только интуиции, не задумываясь о том, что через минуту она возможно пожалеет о своих словах, она снова склонилась над Нихаль и, глядя в ее уже затуманенные сном глаза, произнесла:
– Нихаль, это мой последний вам совет, и вы не будете требовать от меня объяснений, – на секунду приостановившись, она продолжила: – Берегитесь Бехлюля.
Нихаль приоткрыла глаза, которые уже заволокло сном, эти слова были как вспышка яркого света, которая вдруг на секунду пробила густой туман. Она даже была не уверена, что она их действительно услышала, сон снова сомкнул ей веки, легкая улыбка тронула губы:
– Но мы с ним договорились, теперь мы будем друзьями, – хотела она сказать. Губы чуть шевельнулись, потом на ее мозг словно пролился наркотический эликсир. Она уже спала. Когда мадемуазель де Куртон снова склонилась над ней, на этот раз, чтобы запечатлеть прощальный поцелуй, Нихаль сквозь сон показала на кончик брови: «Вот сюда»
Вечером, оставшись одна в своей комнате, Бихтер подвела итог этому дню. За один день случилось столько невероятных событий, что они выстроились в длиннющую цепочку, которую можно было постигнуть разве что за год, со всеми своими подробностями, которые перемешались в кучу, они казались оглушительными. Все эти события обрушились на нее столь неожиданно, что совсем расшатали ее нервы. Поначалу Бихтер попробовала было трезво оценить их. Ни в одном из этих событий, взятом по отдельности, не было ничего страшного: Бехлюль не собирался изменять ей, Аднан-бей вроде ничего не заподозрил, да и старая гувернантка не искала повода отомстить ей. Потом ее мысли вернулись в отправную точку, и все события получили противоположную оценку. Ей виделось, как старая гувернантка что-то тихо, коварно нашептывает Аднан-бею на ухо, и может быть сейчас Аднан-бей постучит в ее дверь и захочет закончить разговор о Бехлюле, который был прерван днем. Пока она корчится здесь в муках, Бехлюль неизвестно где и кого держит в объятиях и уверяет ту женщину: «В моей жизни есть только вы, только вы». Эта картина так живо стояла у нее перед глазами, что сердце сжималось от невыносимой боли, она забывала обо всем остальном. Ей становилось все равно: теперь и старая гувернантка могла рассказать все, что она знает, и Аднан-бей мог прийти и требовать у нее объяснений.
Прижав руки к животу, она терзалась дикой ревностью, потом вдруг, слушая, как гудит печь под внезапным порывом ветра, как скрипят створки ставен, медленно покачивающиеся на железных петлях, в душе внезапно вспыхивала надежда: «Может, он пришел». Но потом, распустив себя, полностью обессилев, с мучительной уверенностью приходила к заключению: он уже не приедет, все, все уже кончено. Тогда она решительно закрывала глаза, и лежала так с закрытыми глазами, сведенными судорогой бровями, запрещая себе думать, как смертельно больной, который старается впасть в забытье, чтобы отвлечься от невыносимой боли. Она лежала так некоторое время, и ей казалось, что она очнулась ото сна. Словно она задремала на стуле, прошли часы, и будто кто-то потряс ее за плечо и разбудил: «Но почему ты спишь, вот же он пришел».
