Действительно, может, это сон? Она оглядывалась вокруг: сколько сейчас времени? Воск со свечи на маленьком столике, проложив дорожку с одной стороны, потихоньку капал на черепаховый гребень, забытый на столике. Она поленилась вставать, чтобы убрать гребень. Ей хотелось снова заснуть, забыться в бесчувственном оцепенении мертвого сна. Но Бехлюль, правда ли, что он вернулся? Встать, потихоньку выйти, пробраться по темноте в его комнату… А если он не вернулся? От этой мысли струна в глубине ее сердца, до этого находившаяся в покое, струна ее женской гордости, натянулась и отозвалась протестом брошенной женщины. Она ощутила себя такой всеми покинутой, как несчастный ребенок, который ничего плохого не сделал, а его несправедливо наказали; почувствовав себя настолько отверженной, униженной, она решила, что она найдет в себе силы, она выстоит, она не сломается, она не позволит себе остаться под обломками этой развалившейся мечты о счастье, вопреки всему, она переломит эту руку, давшую ей оскорбительную пощечину. Теперь Бехлюль может возвращаться сколько угодно, но никто не пойдет в его комнату проверять, пришел ли он. Собрав все свое здравомыслие, она стряхнула с себя назойливые мысли с протестом разгневанного животного, разрывающего цепи, которые держат его в плену, не желая больше повиноваться, быть зависимой, унижаться. Она не желала больше думать о Бехлюле. Сейчас она пойдет и, как ни в чем не бывало, ляжет и уснет. Она сорвала с себя и отбросила в сторону платье, легла в кровать. Она хотела закрыть глаза и заснуть, ни о чем не думая. Потом непроизвольно ее глаза остановились на непотушенной свече. Капельки воска все также медленно-медленно стекали по одной стороне свечи на черепаховый гребень, словно слезы печали капали на ее жизнь. Она все хотела встать и погасить свечу, но от апатии, лишившей ее сил, каждый раз откладывала, и без единой мысли в голове все смотрела и смотрела замутненными глазами на роняющую слезы свечу.
Бехлюль вернулся только через три дня. Больше всего он боялся наткнуться на Бихтер, и, входя в свою комнату, с трудом пытался унять биение сердца. Он был уверен, что Бихтер по глазам прочтет, что он ей изменил. Он призвал всю изобретательность своего богатого воображения, всю изворотливость своего гибкого ума, чтобы придумать вескую причину, которая оправдала бы его трехдневное отсутствие, но так ничего и не придумал, и это слегка беспокоило его. А в остальном он был бодр и весел, его тело было полно жизни, он все еще был под впечатлением от веселого и свежего запаха сумасшедшей голландки. Чувствительный нос Бихтер непременно должен был учуять этот чудесный запах.
Эти три дня он провел в вихре безумных наслаждений. В первый вечер, посадив Кетте в экипаж сразу у выхода из Конкордии – на этот раз без матери – он повез ее в Шишли. Когда они летели с ней в экипаже по темноте, по безлюдным улицам, он представлял себя влюбленным, укравшим юную девушку. Кетте все еще производила на него впечатление невинной девушки, цепляющейся за подол матери. На следующий день он расстался с ней довольно поздно и намеревался вернуться на Босфор. Но, прогуливаясь по магазинам в Бейоглу, в кондитерской встретил одного своего приятеля и так с ним заболтался, что решил: «Наверняка уже не успею на паром». Послал Кетте коротенькую записку и повез ее ужинать. Он так напоил девушку, что та во время выступления, забыв обо всем, сорвала букетик цветов с груди и со сцены бросила Бехлюлю. На третий вечер Бехлюль задумал лишить зрителей Конкордии возможности лицезреть Кетте. И пока народ, сходя с ума и топая ногами, требовал бы Кетте на сцену, он собирался увезти девушку в маленькую комнатку уютного домика в Шишли и наслаждаться ею в одиночку.
Удовлетворив все свои прихоти, он, наконец, вспомнил о Бихтер. Кто знает, в каких муках она провела эти три ночи. Позволит ли она ему объясниться? Что бы такого ей наврать?
Думая об этом, он желал Бихтер, за три дня Кетте ему уже порядком надоела, и ему снова захотелось вернуться на ялы, увидеть свою комнату, которая была гнездышком их с Бихтер любовного счастья, украденного в союзе с коварством темной ночи, снова насладиться сладостными часами.
Обнаружив, что в комнате никого нет, он почувствовал огромное облегчение. Казалось, сложность состояла только в том, чтобы войти в эту комнату, и самое страшное уже позади. Окно его комнаты с того дня так и осталось открытым. Край кресла, ковер, набор для курительного табака на этой стороне намокли от дождя, струи которого задувал сюда ветер. Он старался тихонько двигаться по комнате, мягкими осторожными шагами, словно рядом был больной, которого нужно стараться не разбудить. Если бы в эту минуту вошла Бихтер, он не знал бы, что ей сказать.
