С Бихтер они до сих пор напрямую не обменялись ни словом. Наконец Бехлюль, собрав все свое мужество, спросил:
– Ваша матушка приехала, не так ли, йенге? Где же она? Наверху?
Он поднялся; прежде чем выйти из комнаты, он старался поймать взгляд Бихтер, но она упорно не поднимала глаз и сидела все также молча, уставившись на вышивание.
Фирдевс-ханым отдали бывшую комнату мадемуазель де Куртон. Оттуда, в шезлонге на колесиках ее вывозили в холл, ставили шезлонг у окна, и там этот потрепанный цветок Босфора забывали: она проводила практически все время с утра до вечера в одиночестве, с глазу на глаз с зелеными водами, на которые падала тень от холмов Канлыджа, словно бы на обочине жизни. С тех пор как Бехлюль видел ее в последний раз, прошло уже три месяца. До него только издалека доходили слухи о ней. Казалось, Фирдевс-ханым растратила все свои силы на то, чтобы сохранить свою молодость, и, разбазарив таким образом весь капитал здоровья, положенный на старость, обанкротилась в один момент и вдруг сильно сдала. Все еще красивая женщина, сохранившая величавость и стать, прикованная к шезлонгу, напоминала внешне крепкое дерево, внутренние соки которого иссохли, и оно упало на край дороги. Теперь боли в коленях не утихали ни на секунду: чтобы встать утром с кровати, ей нужна была чужая помощь. Больше всего ее бесило именно это: она должна была ждать, когда кто-то протянет руку и поможет ей, и она со злостью кусала эту протянутую руку. Поэтому оказалось совершенно невозможным найти для Фирдевс-ханым сиделку: никто не выдерживал больше пятнадцати дней. После того как уволилась Катина, накопившая деньги на приданое, сменились одна за другой восемь девушек. В результате однажды, когда никого рядом не оказалось, Пейкер, чтобы уложить мать на шезлонг, была вынуждена обратиться за помощью к Якубу. Потом это стало традицией, каждый раз, когда придирчивость Фирдевс-ханым по отношению к собственной служанке переходила все границы и та, не выдержав, увольнялась, звали Якуба и в его руках эта сварливая страдалица становилась тихим, покорным, послушным ребенком. Словно бы в руках этого мужчины была такая чудодейственная живительная сила, что достаточно было ему подхватить Фирдевс-ханым под руки и под плечи и бросить эту морщинистую тушу на шезлонг, она целыми днями потом твердила об исцелении.
В Фирдевс-ханым словно бес вселился. Теперь она ссорилась со всеми – с зятем, с дочерью, с Феридуном, с Бихтер, которая приходила ее проведать, а когда все разбегались от ее сварливости, и она оставалась в своем кресле одна, она кричала сама на себя, заговаривалась, плакала. Казалось, спокойной жизни на маленькой светло-желтой ялы пришел конец, присутствие больной становилось обременительным. Узнав, что ее дочь ждет второго ребенка, Фирдевс-ханым взорвалась. Она считала это постыдной, непростительной ошибкой. Теперь в доме и пару часов нельзя будет поспать спокойно. Они специально это сделали, чтобы выжить ее из дома. Пейкер не реагировала на безумные претензии матери. В тот вечер Нихат-бей пришел домой с важной новостью, которую супруги ждали уже очень давно. Наконец-то его повысили по службе и увеличили ему жалование. На семейном празднике ждали, что Фирдевс-ханым будет очень довольна, она же наоборот расценила это как маневр, направленный против нее. Значит, ее существование теперь вообще можно не принимать во внимание, если она захочет уйти из этого дома, никто не будет возражать, а это все равно что прогнать ее. Супруги растерянно молчали в ответ на этот взрыв безумия, она же рыдала, как безутешное дитя.
С того дня Фирдевс-ханым нашла способ мстить их супружескому счастью. Каждое утро она начинала с того, что говорила зятю и дочери: «Вам еще не сказали? Сегодня я чувствую себя намного лучше». Она словно угрожала им тем, что выздоровеет. Однажды, когда доктор, который ее лечил, заикнулся о том, что сырость на ялы отрицательно влияет на ее здоровье, она чудовищно поссорилась с Нихат-беем:
– Вы думаете, я не поняла? Это вы его подучили, вы готовы на все, чтобы избавиться от меня. Но вы забываете, это я могу вас выгнать, а не вы меня.
Нихат-бей на этот раз не сдержался. Они сейчас же уедут, и она останется одна.
Фирдевс-ханым расхохоталась:
– Одна?
Почему это она останется одна, она тоже выйдет замуж. Да, она выйдет замуж, она еще достаточно молода для этого.
В ответ на эти безумные слова супруги переглянулись и промолчали. На следующий день Фирдевс-ханым захотела видеть Нихат-бея, и когда он пришел, сказала:
– Я передумала. Вероятно, на ялы действительно сыро, я перееду к Аднан-бею.
