Таким образом, в результате идеи, родившейся внезапно в больном мозгу Фирдевс-ханым, вот уже два дня она пребывала на ялы Аднан-бея. Здесь, обнаружив себя брошенной в одиночестве в углу огромного холла, словно старый сломанный стул, она тут же поняла, что и этот новый образ жизни не сулит ей ничего кроме долгих часов наедине со своими душевными терзаниями. Дочь с зятем ограничивались только тем, что заглядывали к ней по утрам и вечером после ужина, надолго они не задерживались. Нихаль проносилась мимо, как нерадивый ветерок. Несрин и Шайесте обходили стороной, двусмысленно улыбаясь. Фирдевс-ханым оставили на руки немке, которую специально для ухода за ней выписал Аднан-бей. Единственное ее развлечение было маленькое зеркальце, миниатюрная коробочка с пудрой и румяна, которые она время от времени брала со столика рядом со своим креслом. Если раньше она прятала эти предметы в сумочке, как личную тайну, то теперь она даже не считала нужным набрасывать на них носовой платок. Даже в присутствии Аднан-бея она время от времени брала зеркальце и подправляла сурьму[91], растекшуюся в уголке глаза.
Бехлюль застал Фирдевс-ханым в тот момент, когда немка массировала ей колени, а она сама перед маленьким зеркальцем взбивала волосы на висках.
Фирдевс-ханым приветствовала Бехлюля радостным возгласом:
– Ах, это вы! Вы наконец-то вернулись? И где же это вы были? Нет, нет, не туда, возьмите вот эту скамеечку! Эмма, оставьте нас одних!
Она положила зеркальце на столик и, отвечая на один из вопросов Бехлюля, продолжала:
– Я? Неплохо, вот уже два дня, как я чувствую себя намного лучше. Поверите ли, за эти два дня они ни разу не прислали узнать, как я…
Она говорила о Нихат-бее и Пейкер, ее враждебность к ним прорывалась по совершенно невообразимым поводам. Без сомнения, она не могла простить им, что они так легко ее отпустили.
– Собственно говоря, я никогда особенно не любила этого типа. Расчетливый эгоист. О-о-о, откуда вам знать… Я вам вот что скажу, сейчас он заделал Пейкер еще одного ребенка, через два года еще одного, и так каждые два года… В тридцать лет Пейкер станет матерью шестерых детей. А потом Нихат-бей в один прекрасный день сбежит и бросит ее на произвол судьбы с шестью детьми. Не смейтесь, вы думаете он любит Пейкер? Это все эгоизм, расчетливость… Почему Бихтер выдали за Аднан-бея? Что вы так смотрите на меня, будто не понимаете? Поскольку от Аднан-бея уже будет подвоха… Что дальше?
Рисуя эти картины, она словно наслаждалась местью:
– Вот увидите, Пейкер в тридцать лет, родив шестерых детей, будет выглядеть старше меня. Вот тогда она будет меня умолять, припадет к коленям матери, которую сбагрила на чужие руки.
Фирдевс-ханым все говорила, не давая Бехлюлю вставить ни словечка. Изображая Пейкер нищей, несчастной, брошенной мужем с шестью детьми, старухой в тридцать лет, которая ищет утешения в своем одиночестве и покинутости, надеясь, что мать простит ее, она приходила в возбуждение от странного удовольствия, словно пила нектар сладкой мести из райского источника. В материнских чувствах этой женщины было столько кровожадности, что это пугало Бехлюля. Она была не матерью, она была злейшим врагом своих дочерей, счастье которых не давало ей покоя. После Пейкер она переключилась на Бихтер. Она никогда не была сторонницей этого брака. И ей хорошо известно, чем он закончится. Говоря о Бихтер, она смотрела Бехлюлю в глаза, словно опасалась сказать лишнего. Она только озвучила вывод, к которому пришла:
– С Бихтер будет то же, что и с Пейкер. Она тоже будет во мне нуждаться. Обе, одна за другой приползут на коленях к Фирдевс-ханым, которую сегодня бросили здесь в углу. Но тогда…
Не закончив предложение, она снова протянула руку к зеркальцу и коробочке с сурьмой и, подправляя тушь, осыпавшуюся с ресниц, после небольшой паузы продолжила:
– Но тогда будет поздно, Фирдевс-ханым их не простит.
Выплеснув в этих последних словах свою ненависть и злость, она вдруг отбросила в сторону зеркало и тушь; ее мысль перескочила на совсем другую тему:
– Вот уже сколько времени я говорю вам о совершенно посторонних вещах. А на самом деле мне нужно сказать вам совсем другое. Догадайтесь, что?
Бехлюль склонился над столиком:
– Легче легкого! У вас закончился крем Симон, и как только я поеду в Бейоглу нужно купить для вас баночку…
Фирдевс-ханым надулась:
– Оставьте эти шуточки, прошу вас, это очень важный вопрос, и он касается вас… Вот уже два дня я жду вас, чтобы поговорить об этом. Не заигрывайте со мной, будьте серьезным.
Бехлюль смеялся:
– Но вы требуете от меня невозможного! Быть серьезным. Вы когда-нибудь видели меня серьезным?
– Попробуйте, хоть раз в жизни приложите усилия. Итак, излагаю в двух словах. Когда я приехала сюда и не увидела вас, я сказала себе: «Этого юношу нельзя предоставлять самому себе. Иначе жизнь заставит его совершить такой безрассудный поступок, что ничего нельзя будет исправить. В таком случае, нужно заставить его совершить другой поступок». Вы меня понимаете?
