Бехлюль держал тонкие нежные пальцы у себя в руке; хрупкое, словно прозрачное запястье, на котором просвечивали голубые жилки, было так близко к губам – его сердце замерло. Он потянул ее руку, поднес к губам и вдохнул ее тонкий запах, словно аромат нежного цветка. Нихаль, все еще не убирая руку, прислонилась к нему, слегка касаясь грудью плеча Бехлюля. Все это длилось всего минуту, но в эту минуту их души словно воспарили и слились в сладостном объятии.
Вдруг Нихаль встрепенулась, отстранилась, казалось, ее сознание очнулось от мимолетного сна, она убрала руку и села рядом с Бехлюлем.
– Жених-бей, расскажите мне, почему люди женятся?
В этом вопросе была такая обескураживающая наивность, в том, как она распахнула глаза и ждала ответа, такая милая непосредственность, что Бехлюль, стараясь стряхнуть с себя остатки внезапного наваждения, рассмеялся:
– Потому что.
Только что поддавшийся нечаянной слабости Бехлюль приложил невероятное усилие и вновь обрел равновесие. Бехлюль, отвечавший на вопрос Нихаль «потому что», был уже не тот не владеющий собой Бехлюль, минуту назад непроизвольно притягивающий руку Нихаль к губам.
Нихаль передразнила Бехлюля:
– Потому что! Потому что! Знаете, кого вы мне напоминаете, когда так говорите? Мадемуазель де Куртон… Она тоже иногда так мне отвечала. Когда ответ на заданный вопрос был трудным. – Нихаль, подражая мадемуазель де Куртон, покачала головой и перешла на французский: – Потому что! Ах, сколько важного она утаила от меня этими своими «потому что». Вот и теперь я не могу ни у кого узнать, зачем люди женятся.
Рассуждая так, Нихаль изобразила на лице полную безнадежность. Вдруг ей в голову пришел другой вопрос:
– Постойте, объясните мне то, что я никак не могу понять. Для того чтобы выйти замуж, нужно любить, ведь так? О, это я знаю, мало того, эта любовь – любовь другого рода. Понятно, это не то, как я люблю папу, Бюлента и всех остальных… А тогда какой должна быть эта любовь, что не похожа на другие?
– Этот маленький вопрос, потянет за собой другие, на которые я не смогу тебе ответить. Давай выберем для примера тех, кто у нас под рукой. Вот ты, Нихаль, как меня любишь?
Нихаль, закрыв, глаза, пожала плечами:
– Откуда я знаю? Даже не знаю, люблю ли я вас. Думаю, не люблю, во всяком случае, как сказать, не люблю так, чтобы выходить за вас замуж. И вот я вам кое в чем признаюсь, эта шутка по поводу нашего брака сначала меня очень даже веселила, но сейчас все иначе. Ох, совсем иначе, она мне уже надоела.
Нихаль жаловалась так мило, по-детски, но, несмотря на шутливый тон, голос ее слегка дрожал. Пока она говорила, Бехлюль смотрел на нее отрешенно. Вот уже некоторое время, оказываясь с ней с глазу на глаз, он непроизвольно погружался в задумчивость. Теперь он замечал в ней то, чего раньше не видел, а если и видел, то не придавал этому значения.
Нихаль не была красавицей в общепринятом смысле этого слова. Но в ней было больше, чем красота, она привлекала своей непредсказуемостью, непосредственностью, неординарностью, неожиданными поступками, противоречащими правилам, очаровывала искрометным юмором, в ней были обаяние и шарм… Ее лицо, весь ее облик состояли из тонких деталей, даже ее имя, по странному совпадению, отражало чрезмерную хрупкость и тонкость ее фигуры[92]. В сочетании с неяркими красками – волосами, которые можно было бы назвать светлыми, глазами, от малейшего волнения меняющими оттенок от темно-синих до светло-голубых, чуть смуглой кожей, изредка вспыхивающим легким румянцем на щеках, – тонкие черты казались еще тоньше, и это делало Нихаль похожей на случайный набросок, сделанный художником последними красками и потому начертанный мелкими штрихами и легкими мазками. Под защитой этой внешне хрупкой телесной оболочки Нихаль в душе навсегда останется ребенком. Если сейчас Нихаль в ее пятнадцать лет все воспринимают как ребенка, то завтра, когда она станет женщиной, супругой, матерью, к ней все равно будут относиться как к ребенку.
Бехлюль знал ее с малых лет. Он был свидетелем тех длительных мучительных нервных кризисов, которыми Нихаль по-детски реагировала на свои переживания и которые оставляли шрамы на ее душе. Нихаль, которая сегодня в эту минуту сидела напротив него и в свойственной ей детской манере, сцепив руки, говорила о том, что ей надоела эта шутка об их свадьбе, была ребенком, но если Нихаль раньше в те мучительные периоды прикрывала детскими поступками свои глубокие душевные переживания, сейчас за ее детской манерой, под этим признанием скрывалось новое ощущение, причиняющее ей боль, но до сих пор не познанное.
