Словно на их доверительные теплые отношения чья-то рука брызгала ледяными каплями.
Нихаль заметила еще кое-что. Бихтер, если ее не вынуждали к этому, не поддерживала эти разговоры. Сначала Нихаль истолковала это как проявление необходимой предосторожности по отношению к ней, но потом пришла к выводу, что Бихтер не нравится мысль об этом браке. С этой точки зрения эта шутка была на руку Нихаль. Считая полезным заставить Бихтер лишний разок помучиться, она позволяла всем обсуждать эту тему и даже иногда исподтишка подстрекала их.
Однажды пришли Шакире-ханым и Джемиле. Они приходили очень редко и только на один вечер. На этот раз они привезли важную новость: Джемиле выдавали замуж, уже обо всем сговорились, и скоро должна была быть помолвка. Ее сосватали за сына литейщика, говорили, что он хороший парень, работает в мастерской у отца. В Сулеймание у них свой дом. Шакире-ханым приводила столько подробностей, что рассказ вылился в длиннющую историю. Когда Нихаль от радости обняла Джемиле и расцеловала ее в обе щеки, Несрин тоже сообщила им новость:
– Вам еще неизвестно. У нас тоже будет свадьба.
Рассказали Шакире-ханым. Они уже не говорили об этом как о шутке. Нихаль, словно не слушая, занималась Джемиле и позволила им болтать. Только один раз она заметила, как Шакире-ханым, беседовавшая с Шайесте и Несрин, краешком глаза показывая в чью-то сторону, спросила: «Эээ?» Такое впечатление, что под этим невысказанным вопросом подразумевалось что-то важное. Нихаль думала об этом неделю. Она надеялась наткнуться на что-то, что объяснит ей смысл этого вопроса. После их отъезда она не узнала ничего, что бы делало этот вопрос настолько важным, но в воображении все время представляла, как Шакире-ханым, показывая на кого-то краем глаза, говорила: «Э-э-э?» и неизвестно почему находила между этим и недовольством Бихтер связь.
После того как решено было поехать на остров, Нихаль пошла в свою комнату. Она собиралась дописать письмо мадемуазель де Куртон. Она получила от нее три длинных письма и отвечала на них так, словно каждый раз писала маленькую книгу. На десятках страниц она рассказывала своей гувернантке обо всем с тысячами мельчайших подробностей. Только об одном она до сих пор не написала ни слова: о Бехлюле… Больше всего ей хотелось написать о нем, но каждый раз, когда она уже была готова поддаться этому порыву, в ее памяти звучал голос: «Берегитесь Бехлюля!» Сегодня добавив к письму еще один листок, рассказывая о поездке на остров, она писала: «Я возьму с собой только Бешира!» – Потом, мысли перескочили на другую тему, и она добавила: «Надо же, я чуть не забыла написать вам про Бешира. Бешир болен… Никто в доме кроме меня этого не замечает. Когда я говорю о его болезни, все, включая его самого, смеются, но поверьте мне: Бешир болен. Как мне это описать? Его походка теперь такая вялая, во взгляде что-то потухло, цвет лица бледный, кожа не сияет, как раньше; когда он улыбается, у него такое горькое выражение лица, словно в душе что-то рвется, иногда глядя на него мне хочется плакать».
Нихаль не ошибалась, Бешир был болен. Что-то подтачивало его изнутри, словно человека, который с годами теряет свои силы; этот тонкий, изящный миниатюрный абиссинец теперь походил на сломанную игрушку: руки его безвольно висели, словно суставы, скрепляющие их, разболтались, он еле тащил ноги, шаркая, с трудом поднимаясь по лестницам, он осунулся, и тело его клонило к земле, словно на его плечах постоянно лежал непосильный груз. Когда он приходил передать или выслушать распоряжения, он иногда забывался настолько, что ему приходилось прилагать сверхчеловеческие усилия, чтобы встряхнуться и выйти из этого состояния. Каждый раз, когда Нихаль спрашивала: «Что с тобой, Бешир?», он, приоткрыв истончившиеся губы и обнажив белые, блестящие, ровные зубы в горькой от неизвестно какой глубокой печали улыбке, шептал: «Ничего!», и это «Ничего!» лучше любых других слов выражало тоску его непонятой души, эту ужасную загадку, которую он и сам не мог решить, и другие не могли разгадать. По сути тайные печали его души, которые навсегда останутся неизвестными, и состояли из этого печального и разрушительного «ничего», и этим словом, этим «Ничего!», которое стонало от скрытой тоски и проявлялось в его словно отравленной ядом улыбке, и было все сказано и объяснено.
Однажды Нихаль попросила у него руку, чтобы спрыгнуть с разрушенного тротуара набережной. Через перчатку она почувствовала, что, несмотря на прохладную погоду, рука Бешира пылает огнем.
– Бешир, у тебя температура, ты болен? Пойдем, пойдем скорее домой. Тебе нужно что-нибудь выпить! Ты сейчас же ляжешь в постель.
