Была суббота, под вечер Нихаль спустилась из своей комнаты, готовая к вечерней прогулке. На ней был йельдирме без рукавов, который свободно спадал и держался только на плечах, на голове – легкий японский шелковый шарф, едва прикрывающий волосы. Она была словно веточка сирени, окутанная белым газом, прекрасна свежей, хрупкой, парящей красотой. Старая тетка, лаская взором этот нежный цветок, спросила:
– Ты уходишь, Нихаль?
Нихаль кивнула:
– Да, тетя, если позволите. Мы возьмем ваш экипаж, только я и Бешир… Мы поедем на пристань, сегодня вечером должен приехать Бюлент. Потом немного погуляем в сосновом лесу, ведь сегодня луна должна появиться еще с вечера.
Тетка улыбнулась:
– Ты уверена, что едешь на пристань ради Бюлента, Нихаль?
Нихаль сначала остановилась, не понимая, потом ее бросило в краску. Этот вопрос попал в такую точку, которую она даже для себя еще не смогла объяснить, словно разорвал тонкое покрывало, прикрывающее тайну. Она разволновалась больше, чем следовало:
– О боже, тетя, вы всегда так! Видите, что вы натворили! Ну как я теперь поеду?! Вы испортили мою маленькую прогулку.
Тут словно пришла очередь старой тетке уговаривать Нихаль, обиженно опустившую глаза. С чего бы это? Такое проявление деликатности в отношении Нихаль она уже считала чрезмерным. Раз уж Бехлюль стал для нее уже официально претендентом в женихи, вполне естественно, что она больше ждет Бехлюля, чем Бюлента. Даже если эту маленькую прогулку под луной она собирается совершить с Бехлюлем, не будет же старая тетя возражать. Но…
Старая тетушка добавила тоном, подстраивающимся под нервы уже смягчившейся и улыбающейся Нихаль:
– Только не слишком задерживайтесь, Нихаль. Я говорю это не просто так. Бешир снова кашляет, понимаешь, дитя мое? Ночь, влажность… Мне кажется, этот мальчик все время мерзнет.
Старая тетка не ошибалась. Бешир, который, казалось, в первые дни совсем избавился и от першения в горле, и от кашля, потом вдруг снова начал кашлять. Даже щедрое солнце острова никак не могло его отогреть, и он постоянно мерз. Подняв худые плечи, острые кости которых словно стремились прорвать одежду, он пытался сдержать упрямые приступы кашля, причиняющие боль каждый раз, когда они сотрясали его тело, он прижимал локти к бокам, и у него была такая походка, что думалось, что изнутри его пробивает дрожь.
Бешир мерз. Бешир заледеневал; словно вырвавшись из глубины вековой памяти, в душе у него проснулась тоска по горячему воздуху раскаленной африканской пустыни, перед его глазами расстилались пески, пылающие жаром. Несмотря на бесконечное солнечное лето в своем воображении, он никак не мог согреться и мерз, все время нахохлившись, поднимая плечи, обхватив руками бока. Что-то мешало ему теперь смеяться, любить жизнь. Что именно, он не знал, в этой молчаливой, без жалоб, агонии он был похож на дитя, которое постоянно хнычет, не в состоянии объяснить, что именно его мучает. Он был безразличен ко всему, особенно к себе самому. Теперь это уже был не тот Бешир, который вертелся у всех под ногами и постоянно был готов быть на побегушках, он искал безлюдные уголки. Если он был нужен, то большей частью его находили в каком-нибудь неожиданном месте, забившимся в уголок подальше от чужих глаз он сидел с застывшим взором, ни о чем не думая, словно бы потерялся в бесконечных просторах бескрайней пустыни. Иногда, сам того не замечая, он впадал в состояние отрешенности и, когда к нему обращались, смотрел пустыми, ничего не выражающими глазами, слушал, слушал, но не понимал.
Через два дня после приезда на остров у него снова начался кашель. Нихаль попросила тетю, и они вызвали врача. Ей сказали, что врач не нашел ничего серьезного, но прислал лекарства, источающие запах смолы, и порекомендовал долгие прогулки в сосновом лесу. Нихаль интуитивно догадывалась: значит, что-то не так. Вот уже три дня, как она, думая больше о Бешире, чем о себе, брала двуколку тети, сажала Бешира рядом и ехала к соснам. Во время этих прогулок Бешир не произносил ни слова, но был счастлив, на губах застывала горькая улыбка, словно он хотел вот так всегда быть больным.
Этим вечером Нихаль сказала Беширу, что они поедут встречать Бюлента.
На этот раз Бешир захотел сесть на заднее сиденье в экипаже. Нихаль управляла двуколкой в одиночку; чтобы видеть издалека пассажиров, сходящих с парома, она взяла у тети маленький перламутровый бинокль. Нихаль остановила экипаж на берегу моря так, чтобы иметь возможность видеть тех, кто будет выходить на пристань. На пристани была толпа народа, остров готовился принимать воскресных гостей. Матери ожидали детей из школ, молодые девушки с бьющимся сердцем выглядывали паром в надежде встретить милые им лица.
Нихаль, разглядывая издалека этих собравшихся группками людей в открытых кокетливых нарядах, задавала себе вопрос: действительно ли она приехала ради Бюлента? Потом, не желая об этом думать, спросила Бешира:
– Бешир, во сколько Бюлент выходит из школы? По всем расчетам он должен приехать этим паромом?
