Нихаль заварила ему чай, щедро добавила в него коньяку и насильно заставила выпить. Бешир и умереть бы был счастлив, лишь бы Нихаль суетилась вокруг него. Но несмотря на все уговоры Нихаль, ей не удалось удержать его в кровати более одного дня. Он только смеялся, отшучиваясь, добивался прощения и не слушался Нихаль. То и дело Нихаль твердила ему, что он болен, а он качал головой: «Со мной все в порядке!», и его ответ звучал так убедительно, что все смеялись над Нихаль, да и Нихаль иногда подумывала, что она ошибается.
Потом стало известно, что он гуляет в неподобающее время, даже холодными ночами, иногда в саду, иногда на набережной. Слуги жаловались, Шайесте и Несрин, однажды испугавшись, что забрался вор, часами свернувшись калачиком, дрожали под одеялом. Когда Бешира спрашивали об этом, он то все отрицал, то говорил: «Я не мог уснуть!»
Однажды, когда они вернулись после прогулки с Нихаль, вдруг в горле у него запершило, и его скрутило приступом сухого кашля. С того дня эти приступы повторялись регулярно, и по всей вилле разносился кашель, сотрясающий больную грудь.
Тогда Нихаль терялась, не знала, как ей его вылечить, что делать. Однажды Бихтер застала ее, когда она снова кипятила какой-то отвар:
– Ну что ты так беспокоишься! Он всего лишь простудился! Не надо было гулять по ночам в такой холод!
Когда наступили жаркие майские дни, кашель у Бешира вроде немного смягчился. Но он был уже настолько измотан этими приступами першения, настолько обессилен, что его можно было принять за старика. Когда Нихаль сообщила ему, что они вместе едут на остров: «Мы будем с тобой много-много гулять на солнце, не так ли, Бешир? Потом пошлем весточку Бюленту, пусть он из школы сразу едет туда. Снова вместе будем кататься на осликах. Не будет только с нами бедняжки мадемуазель де Куртон…». – Бешир обрадовался этой новости настолько, насколько смог найти в себе прежнее веселье, потом его глаза заволокло тенью беспокойства, казалось, он хочет что-то спросить, но он не спросил…
Нихаль взяла с собой Несрин и Бешира. Усилиями тетушки, которая получила весть о том, что Нихаль приедет погостить на пятнадцать дней, для нее приготовили уютную комнату, в которой все было белым. Это была крохотная комнатка с видом на море, сверкающее искрами, как большое серебряное блюдо, полное драгоценных камней, и на зеленые склоны Хейбели; здесь белым было абсолютно все: белые тюлевые занавески, которые, казалось, порхали на окнах, белый полог над маленькой кроватью в углу, кресла были покрыты белыми холщовыми чехлами.
Эта комнатка приветливо встретила Нихаль, улыбаясь чистотой, навевающей на душу умиротворение. Здесь все было так бело, так светло от простирающегося перед ней моря, сверкающего вдали солнца, яркого неба, стремящегося к широким горизонтам, что ее легкие, задавленные на ялы тяжелыми шторами, как частыми прутьями клетки, наполнились свежим дыханием долгожданной весны. Хлопая в ладоши и целуя в щеки старую тетку, она восклицала:
– О, как красиво, как нарядно! – Между тем тут не было никаких украшений кроме весенней свежести этой комнаты, словно бы свободно распахнувшей ворот рубашки навстречу широким горизонтам: ни картины, ни статуэтки, ничего, ничего не было. Нихаль, глядя на голые белые стены, говорила тетке:
– Пусть эта комната будет моей, только моей, можно?
Старая тетка улыбалась.
– Ну не знаю, получится ли ей быть только твоей, – говорила она. – Может, позже, например, в конце этого лета, кто-то захочет ее с тобой разделить.
Нихаль снова обняла тетушку:
– Боже, тетя, теперь и вы начали? Я сбежала сюда от этих разговоров.
Старая тетка, все улыбаясь, многозначительным тоном добавила:
– Кто знает? Бехлюля я тоже не видела целую зиму. Ни разу не приехал меня проведать. Очень возможно, теперь, воспользовавшись случаем…
Нихаль краснела:
– Тогда я сбегу. – Потом вдруг с переполнявшей ее детскостью спросила: – Тетя, говорили, что для него хотят снять комнату в Бейоглу. Зачем это? Вы знаете? Кажется, сейчас он стал охладевать к этой идее.
Старая тетка после женитьбы Аднан-бея отдалилась от него. Она знала Бихтер, поскольку встречала ее раньше. Когда она довольно откровенно высказала племяннику, что думает по поводу этой женитьбы, в их отношениях возникло отчуждение. Контакты ограничивались только тем, что несколько раз в году Нихаль и Бюлент приезжали ее навестить.
Но в этом году за неделю до приезда Нихаль Аднан-бей приехал к тете сам, вымолил прощение и рассказал о планирующемся браке Нихаль. Тетка, со свойственным всем пожилым женщинам желанием приобщиться к заключению брачных союзов, тотчас согласилась:
– О, как прекрасно, дети двух племянников!
После последних слов Нихаль между ними завязалась беседа. Нихаль рассказала тете все новости ялы.
Старая тетка остановила ее:
– Ты говоришь обо всем, но только не о самом главном.
– О чем? – спросила Нихаль, тетка так многозначительно рассмеялась, что Нихаль покраснела: – Но, тетя, если вы будете так говорить, я сбегу от вас через два дня.
