Перед ними во всю ширину нескончаемых горизонтов раскинулось море, в безмолвии глубокого сна оно расстилалось под луной, которая проливалась щедрым пьянящим потоком, отражаясь в воде желтой огненной бутылкой; море дышало, его грудь медленно вздымалась и опускалась в печальном забытьи; его волны проникали под извилистые выступы берегов, казавшихся издали неопределенными грудами теней, искали еще более таинственные, еще более уединенные, безлюдные темные уголки, где можно было бы спрятаться, укрыться, убежать от островов на той стороне, у которых были видны только их черные спины, от этих грозных черных великанов, которые, казалось, вдруг выскочили из неизвестно откуда взявшейся пропасти и смотрят коварным огнем тысяч желтых глаз. Позолоченное водопадом света, пролитого луной, это не знающее границ море тянулось за далекие дали и там, на горизонте, сливалось с небосводом. И там, где они воссоединялись, сияла белая полоса, словно остатки сверкающего пепла от вспыхнувшего и сгоревшего солнца рассеялись и носились в воздухе.
В этом полном покоя безмолвии моря было столько меланхолической грусти, столько дружеского понимания, созвучного настроению Нихаль и Бехлюля, что оба испытывали потребность в молчании, и это удерживало их от того, чтобы обменяться хотя бы словом.
Нихаль чувствовала себя никому не нужным ребенком, обреченным быть покинутым, выброшенным на безмолвный берег вот такого спящего моря и быть там навсегда забытым. Все, кого она любила, оттолкнули ее, безжалостно предав, отказались от нее, оставили ее в мире одну-одинешеньку. Между этой спокойной ночью и другой, белой ночью из ее фантазии, в которой она видела себя, каждый раз играя ту прелюдию Шопена, которая вызывала столь печальные чувства, была некоторая близость; сейчас ей было грустно от того, что она одинока в этом умершем мире. Одна, совсем одна, забытая, всеми покинутая.
Когда она стояла, погрузившись в созерцание моря, простирающегося за горизонт, ей казалось, что оно тянет, влечет ее, чтобы потом выбросить в каком-то неизвестном месте. Не было ни оберегающей руки, за которую она могла бы ухватиться, ни ласкового взгляда, который придал бы ей смелости. Вокруг не было никого, совсем никого; дрожа от страха, она отводила взгляд от той воображаемой картины: широкой огненной пустыни, от которой кружилась голова, пугающих далеких горизонтов, и не видя, а только ощущая рядом присутствие Бехлюля, чувствовала себя в безопасности и покое, словно человек, проснувшийся от кошмарного сна и обнаруживший себя в собственной кровати. И тогда, отодвигаясь от одиночества, она еле заметно жалась к Бехлюлю, словно искала у него защиты.
Они стояли бок о бок так, что их плечи касались друг друга. Бехлюль тоже словно погрузился в глубокую апатию. Он смотрел на город, похожий издали своей смуглой белизной на запутанную фантастическую картину, на полустертые, размытые очертания неважного воспоминания, и эта картина своим еле различимым пейзажем, видами, окутанными матовой белизной под черными грудами, напоминала давно забытый сон.
Перед этой картиной, похожей на давний сон, он думал о своей прежней жизни, последняя страница которой возможно закроется сегодня вечером, когда он получит согласие от Нихаль, и тогда его прежняя жизнь превратится в старые развалины с неопределенными, стертыми чертами. Уже теперь ему казалось, что этот день от прежней его жизни отделяют годы. Все лица, даже Бихтер, воспоминания, принадлежащие вчерашнему дню, были похоронены в темных руинах старых снов, и между ними лежало бескрайнее море.
Сейчас этот свежий цветок рядом с ним своим скромным, чистым взглядом обещал начало новой жизни. И когда Бехлюль чувствовал, что Нихаль еще чуть-чуть придвинулась, прижалась к нему, ему хотелось взять ее за руки, увезти отсюда далеко-далеко, в еще более укромное, скрытое от чужих глаз место, в тень сосен, и там, среди вздохов любви, исходящих из таинственной груди лесов, припасть к ее коленям и, целуя ей руки, сказать: «Люби меня, Нихаль!»
При этом его охватывало беспокойство: что может он обещать Нихаль кроме потрепанного, замаранного сердца, не будет ли он вечно неизлечимо больным калекой рядом с этим ребенком? В какую-то минуту он испугался себя. Уверен ли он, что сможет сделать Нихаль счастливой? До сих пор он не задавал себе этого вопроса. А вдруг это тоже сезонное увлечение? Потом ОН подумал о Бихтер. С ней все окончательно кончено, теперь между ними не может быть уже никаких отношений. С того дня он заезжал на ялы всего лишь на пару часов и не видел Бихтер. Эта женщина после каждой попытки отстоять свои права всегда сдавалась, проявляя слабость и бесхарактерность; раз вопрос с женитьбой решен окончательно, волей-неволей она смирится с этим фактом.
Нихаль первая нарушила молчание:
– Вы слышите?
