– Но я-то как раз не хочу тебя выбрасывать, понимаешь? Да, малютка Нихаль, да, девочка с японского рисунка, раз ты так говоришь, пусть будет так. Ты игрушка, игрушка, на которую я наткнулся в своей жизни тогда, когда разочаровался во всех удовольствиях, во всем, что раньше делал, но не та игрушка, которую нужно сломать и выбросить. Для меня ты хрустальная статуэтка, которую я буду беречь и хранить среди самых нежных лепестков. Ты – единственное, что связывает меня с жизнью, слышишь? Ах, если бы ты знала, Нихаль, я сам удивляюсь тому, что говорю все это. Перед тобой совсем другой Бехлюль, полностью изменившийся Бехлюль. Это ты изменила меня, Нихаль. Да-да полностью… Твоя наивность, твоя чистота передались и мне. Словно несколько лет из моей жизни, заполненные пустыми бессмысленными желаниями, были вырваны, как страницы книги. Я стою перед тобой, словно вернулся в детство, и даже – к чему отрицать – очистившимся. Если ты протянешь мне эту маленькую руку, я обрету спасение. Я стану счастливым и спокойным, не видящим необходимости преследовать другие желания, потому что я достигну вершины счастья, предназначенного мне судьбой. Признайся, Нихаль, ведь и тебе нужна такая рука, рука, которая будет защищать тебя и станет твоим верным спутником.
Нихаль опустила глаза и теребила рукой край свой накидки, она прислушивалась к биению своего сердца. Бехлюль продолжал:
– Да, Нихаль, тебе нужна такая рука! Я же чувствую всю твою боль, всю безнадежность тайных слез. Ты сейчас считаешь, что все, все близкие души отдалились от тебя, среди тех, кого ты любишь, ты совсем одинока, а ведь именно ты нуждаешься в том, чтобы тебя любили.
Вдруг Бехлюль замолчал, наклонился к Нихаль и заглянул ей в глаза:
– Ты плачешь, Нихаль? Да, да, ну вот, ты плачешь. Но почему? Раз уж в твоем одиночестве есть человек, который тебя любит, сердце, которое будет любить тебя вечно. Если ты тоже любишь, хоть чуточку любишь… Ведь ты же любишь, Нихаль? Только немного, ну вот видишь, ты уже улыбаешься… Мы бы нашли приют в нашей любви, ни о ком не думая, ничему не придавая значение, мы бы спрятались там и были бы заняты только друг другом. И пусть вот такой прозрачный лес, луна, ласкающая нас своим сиянием, утопающее в зелени гнездышко счастья, пусть убаюкивают нас бесконечно повторяющимися звездными снами.
Нихаль больше не плакала. Слезы ее почти высохли, она смотрела на человека, который обещал ей звездные сны. В печальной душе девочки проснулась такая потребность в любви, что она была готова внимать этой ласкающей слух сладкозвучной песне о счастье бесконечными часами. Слушая его, она думала о двух годах разочарований, о горечи утрат, потом среди этих мыслей в ее воображении вдруг мелькала неясная тень, похожая на лицо матери.
Быть любимой, быть любимой! Ее измученной душе хотелось только этого. Вот есть человек, который ее любит. Он повторяет это у ее ног и просит за это всего лишь чуточку любви. Разве она сама не любит Бехлюля?
Сколько раз она хотела осмелиться сказать ему это, но что-то ее удерживало. Она думала, если скажет это, Бехлюль поднимет ее на смех, со всех сторон, в этих соснах взорвутся тысячи залпов язвительного хохота: «Но ты ребенок! Над тобой посмеялись!» Тогда, тогда останется только умереть…
Позже в ее сердце закрадывалось сомнение, словно бы издалека доносился голос: «Берегись Бехлюля!» Что это значит? Когда она это слышала? Откуда появлялся этот голос, который не оставлял ее в покое даже в счастливую минуту?
А тихий проникновенный голос Бехлюля пел ей о счастье:
– Ведь ты согласна, Нихаль, не так ли? Скажи только одно слово, одно короткое слово, и мы встанем и уйдем отсюда, сядем в экипаж и помчимся, скажем старой тетке: «Смотрите, какая мы счастливая пара!» Да? Ведь так, Нихаль?
Нихаль склонила голову к Бехлюлю, словно прячась от тех, кто будет над ней смеяться, и тихонько выдохнула ему на ушко:
– Да.
И тогда Бехлюль притянул к себе эту нежную, изящную головку и поцеловал в кончик брови, в хвостик этой тоненькой линии. Издалека послышались голоса, цоканье копыт, отрывистый смех. Нихаль встала:
– По дороге едут! Нам тоже уже пора. Кто знает, как долго мы задержались.
Среди деревьев они увидели огни двуколки, а потом услышали сдавленный затяжной кашель Бешира.
– Бешир снова кашляет! – Потом, показывая себе на сердце, Нихаль добавила: – Знаете? Когда он так кашляет, мне кажется, будто у меня в груди что-то рвется.
Проснувшись утром, Нихаль вскочила с кровати и распахнула окно. У нее было дело, которое она задумала со вчерашнего вечера: написать письмо мадемуазель де Куртон и на этот раз рассказать о том, о чем она еще никогда не писала, – о Бехлюле, о том, как она счастлива. Напротив зеленые склоны Хейбели, его белые домики умывались под потоком щедрых солнечных лучей, нежный зефир касался душистыми поцелуями волос Нихаль, и ее белая комнатка лучезарно улыбалась морю, катящему вдаль голубые волны.
