Нихаль слегка улыбнулась, но ничего не ответила. Когда Бехлюль доставал бумажник, из кармана у него выпала записка и плавно опустилась на пол, у его ног. Нихаль уже готова была раскрыть рот: «Вы уронили записку!» – но неожиданно родившееся в душе предчувствие ее удержало. Пусть записка останется здесь, она хотела прочесть ее. Она полагала, что эта записка расскажет ей, почему Бехлюль уезжает. Те причины, которые он ей только что излагал, были выдуманы, чтобы скрыть основную причину отъезда, в этом она была уверена. Какое-то мгновение в душе Нихаль проходила борьба. Может ли она взять то, что ей не принадлежит? Имеет ли она право выяснять то, что от нее хотят скрыть?
Она не будет отвечать на эти вопросы, она хотела, чтобы Бехлюль уже поскорее уехал, когда он уедет, она останется с этой запиской наедине, ее любопытство возобладает, и она прочтет записку. Это вдруг стало настолько важно, что, если окажется, что ей не следовало читать эту записку, она сойдет с ума и больше жить не будет.
Бехлюль положил бумажник в карман, он все еще не замечал выпавшую записку:
– Ты ведь не обиделась на меня, Нихаль?
Нихаль не нашла сил ответить и только кивнула головой. Она была бледна как полотно. Когда Бехлюль выходил, Нихаль прислонилась к стене, ноги у нее подкашивались от слабости. Ну вот, записка осталась здесь. С каждой минутой ее важность возрастала; она словно притягивала ее магнитом, коварно улыбалась, обещая поведать ей страшные тайны. В ушах гудело, Нихаль не двигалась, прислушивалась к каждому звуку, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Она ждала, когда Бехлюль выйдет из дома. До этого она не могла осмелиться.
Минуты тянулись долго. Потом послышался грохот колес отъезжающего экипажа. Нихаль подбежала к окну. Бехлюль смотрел на нее, он помахал ей рукой из экипажа и через минуту исчез в облаке пыли. Тогда Нихаль ринулась к записке, подняла ее, развернула. Сначала она пробежала ее глазами, в голове был туман, слова расплывались, она прочла, не понимая. В записке была всего пара строчек: «Она во всем призналась. Теперь это невозможно. Непременно будьте сегодня вечером здесь».
Нихаль глубоко, облегченно вздохнула. Здесь ничего не было, но радость длилась лишь секунду, вдруг ее сердце словно пронзили раскаленным прутом. Внезапно эти две строчки превратились в книгу, повествующую о запретной тайне. Она перечитала записку. Подписи не было. Тонкий почерк, свойственный детям, которые так и состарились, не повзрослев, почерк Фирдевс-ханым…
Да, это был почерк Фирдевс-ханым. Теперь Нихаль видела за этими двумя строчками не почерк Фирдевс-ханым, а ее саму, ее лицо, ее глаза, которые, казалось, смотрят из глубокого темного колодца коварным взглядом.
Что теперь невозможно? Кто во всем признался? Глядя на бумагу в своей руке, она словно бы хотела, чтобы та открыла ей еще больше тайн, спрашивала ее: «Ну скажи же, почему ты молчишь? Теперь ты тоже можешь во всем признаться!»
Вдруг, словно прорвав листок, проявилось лицо Бихтер. Да, Бихтер, это Бихтер во всем призналась. В этот момент сознание Нихаль прояснилось, словно разошлись черные тучи, затуманивавшие ей мозг. Она больше не могла думать, она старалась не слышать вопросы, которые взрываясь в ее голове, хотели ее расколоть, и снова эти штыри, которые, казалось, впивались ей в мозг во время нервных припадков, начали вращаться и, вращаясь, все глубже и глубже просверливали ей мозг.
Вдруг она поднялась и, зажав записку в руке, произнесла вслух:
– Я тоже, я тоже поеду!
Она оделась, в голове была только одна мысль: ехать. Что она скажет тете? Ну, конечно же, что-нибудь придумает. Она крикнула Несрин. Когда та прибежала, она решительно заявила:
– Мы уезжаем! – и рассердившись в ответ на ее удивление, крикнула срывающимся голосом: – Что ты стоишь? Что ты на меня смотришь? Я говорю, мы уезжаем, что тут непонятного? Прямо сейчас.
На крики Нихаль прибежала старая тетушка. Она не понимала, откуда вдруг взялось это решение, думала, что на нее обиделись, хотела, чтобы Нихаль объяснила. Нихаль продолжала собираться:
– Нет-нет, нет никакой причины, ну как мне убедить вас, тетушка? Помните, вы говорили, что у меня иногда бывают странные идеи. Вот это одна из них, вот такая идея. Завтра утром я снова вернусь.
Она говорила возбужденно, отрывистыми фразами, потом, поцеловав тетю, которая взирала на нее в полной растерянности, кричала в дверь Несрин:
– Ну что ты там копаешься, Несрин? Вот ты всегда так.
Когда все уже было готово к отъезду, с чаршафом на спине, она села напротив тети и, глядя не нее сухими глазами, не говоря ни слова, ждала, нетерпеливо постукивая правой ногой по полу. Тетя снова спросила:
– Так точно нет никакой причины?
