Нихаль, прищурив глаза, кивая, беззвучно трясла головой; «Никакой, никакой!» В комнату вошел Бюлент, ничего не говоря, посмотрел на сестру. Нихаль словно его не видела. Этот ребенок, который, пусть и неосознанно, был посредником в игре, был виновен так же, как и те, что хотели ее обидеть. Бюлент не все понимал, но сделал вывод, что между срочным отъездом, сначала Бехлюля, а теперь Нихаль, и тем, что Фирдевс-ханым передала сегодня с ним записку, была связь. Что же там было в этой записке, что в спокойном доме тетушки вдруг вызвало такую бурю?
Он смотрел вопрошающе, не осмеливаясь обратиться к Нихаль. Нихаль отводила от него взгляд. Только когда вышла Несрин, готовая к отъезду, Бюлент решился спросить:
– Сестра, а ты возьмешь меня с собой?
Нихаль ответила только одним словом, решительно и не допуская возражений:
– Нет!
Они расцеловались с тетушкой:
– Через пару дней я снова приеду, тетя! Не трогайте, пожалуйста, мою белую комнату. – Потом, уже спустившись по лестнице, она что-то вспомнила и повернулась к тете, которая шла за ней, и добавила:
– Вы же присмотрите за Беширом, тетя? Я вернусь только ради вас и немного ради него.
Нихаль в последний раз помахала тете и уже проходила через холл, как вдруг замерла, вскрикнув от удивления: внизу ждал Бешир. Он надел свой костюм, который теперь был ему так велик, что болтался, как широченный плащ; его губы, эти несчастные бледные пересохшие губы в счастливой улыбке приоткрывали белоснежные зубы; с блеском в глазах, казалось возрождающим его к жизни, Бешир стоял перед ней, он тоже собрался ехать.
– Это невозможно! – воскликнула Нихаль. Но Бешир все с той же улыбкой, с горящими глазами, впервые не послушался Нихаль и, не говоря ни слова, как человек, уверенный в том, что он поступает правильно, взял сумку из рук Нихаль. Все уговоры были бесполезны, его упрямство было не сломить.
Он окликнул проезжающий по дороге экипаж и спустился по лестнице особняка, не желая никого слушать. Нихаль и Несрин последовали за ним. На паром они опоздали. Нихаль об этом совсем не подумала. Лишь по счастливой случайности они не оказались на одном пароме с Бехлюлем. Они долго сидели на пристани среди носильщиков, дожидаясь следующего. Пока они не сели на паром и не отчалили, Нихаль не могла ни о чем думать. Несрин пыталась пару раз заговорить с ней, но та молчала, только поднимая брови. Болела голова, боль сверлила затылок. Когда паром отчалил, шум двигателя словно пробудил ее ото сна. Она выпрямила спину и оглянулась, они были одни с Несрин. Та тоже смотрела на нее. Она снова спросила Нихаль:
– Почему вы ни с того ни с сего решили уехать? Или на ялы что-то случилось?
Нихаль сначала ответила очень спокойно:
– Нет, ничего нет.
Потом вдруг вспылила, рассердилась, что ее подвергли допросу. И шагу невозможно сделать, чтобы не наткнуться на целое полчище «почему!» Почему все лезут в ее дела? Ей захотелось уехать – она едет, и что? Что в этом такого особенного, какое их дело? Сейчас и дома все начнут выспрашивать, прежде всего отец…
Ах, вот ему, именно ему она и расскажет, почему она захотела приехать. Она выкрикивала Несрин в лицо:
– Ты слышишь? Именно ему…
Вдруг горло перехватило. Сначала она думала, что сейчас слезы польются потоком, но ком встал в горле, и она не заплакала, не добавляя ни слова, облокотилась головой на спинку, закрыла глаза и захотела все обдумать под мерное покачивание парома.
Да, зачем она едет? Когда она прочла те две строчки, первое, что пришло ей в голову, это уехать с острова, вернуться домой, и потом у нее уже не было времени ни о чем подумать. Что она собирается делать? Когда она задала себе этот вопрос, скребущий душу тупым пером, она представила себя перед отцом. Она бросит ему в лицо эту скомканную записку:
– Вот что вы сделали с жизнью своей дочери, растоптали, смяли, превратили в грязные лохмотья, теперь можете выкинуть ее в окно.
Значит, женщина, которая заняла место ее матери, жена ее отца, эта гадина, которая с безжалостной жестокостью постепенно, по одному, отбирала у нее все, подготовилась к броску, чтобы забрать последнюю надежду. Значит, ее обманули? Значит, ее брак действительно был только шуткой? Коварной, ужасной игрой, задуманной для того, чтобы убить ее!
Она видела Бехлюля у своих ног, слышала его дрожащий умоляющий голос. В лесу, приютившем их теплом любви, под изумрудным светом луны Бехлюль говорил ей: «Я люблю тебя, малюта Нихаль!» Но теперь, да, теперь, особенно с сегодняшнего утра, после того как он уехал, она любила Бехлюля и даже осознала, что она всегда его любила. Для нее счастье возможно только в этом браке. Как она была счастлива до этого утра. Она подумала о письме, которое написала мадемуазель де Куртон: «Малютка Нихаль так счастлива, так счастлива», – писала она. И через полчаса малютка Нихаль была уже так несчастна, так несчастна…
