Значит, она постоянно бывала в комнате Бехлюля. Но зачем им понадобилось обманывать ее, ребенка, который ни о чем не ведал? Значит, Бехлюль ее не любил, не любит, вчера вечером у ее ног он врал. Она почувствовала, как когтистая лапа вырывает у нее сердце, выпрямилась, открыла глаза и, чтобы задавить крик, готовый вырваться у нее из груди, скорчилась. Напротив мирно посапывала Несрин.
Ох, они все время провели во сне. Но теперь она их разбудит, особенно отца, да, она пойдет и встряхнет его:
– Да проснитесь уже! Вот и настал час, вы погубили свою дочь.
Она не плакала, в горле постоянно стоял ком, он все рос и рос и хотел задушить ее. Глядя сухими глазами на дремавшую Несрин, она прижимала руки к груди, запутавшись, растерявшись в этом потоке беспорядочных раздумий, она иногда на секунду стряхивала с себя навязчивые мысли и спрашивала:
Значит, вот оно что?
На пароме через Босфор она вздохнула свободнее. Наконец-то они приближались к дому. Она то и дело поворачивала голову и нетерпеливо смотрела в окно. Рядом сидели дамы, которые отвлекали ее болтовней. Одна дама села в Бешикташе[94], после двухминутного знакомства с двумя другими дамами, которые сели вместе с Нихаль, она плача стала рассказывать о своем горе – ее дочь умерла от чахотки. Нихаль смотрела на тучу, нависшую черной шапкой над Бейлербей и готовую вот-вот развалиться на части, и говорила себе: «Умереть, умереть от чахотки, молодой, еще ребенком, ох, как здорово!» – и представляла, как отец оплакивает ее.
Потом она увидела дворец Кючюксу[95], поискав глазами, нашла устье Гёксу, долго смотрела в ту сторону и вспоминала, как ездили на пикник. Именно тогда ее впервые прорвало. Бедная мадемуазель де Куртон, как она старалась сдерживать вспышки ее раздражительности. И она, она тоже знала всю правду. Это она прошептала ей на ухо: «Берегись Бехлюля!» Это был ее голос, голос старой гувернантки, и вот сейчас, в эту минуту, она поняла, что в этих двух словах скрывалось предупреждение о смертельной опасности. Как утешала ее старая дева, согревая ласковым взором, тогда в Гёксу под деревом, когда она делилась с нею своими маленькими печалями, каждая из которых лежала как камень на сердце; теперь ее сердце болит не от какой-то из этих мелких горестей – в одно мгновение рушится вся ее жизнь, все ее счастье. Этот человек, Бехлюль, который еще вчера ночью, убаюкивая сладкими речами, возносил ее на крыльях к сияющим небесам, значит, этот человек – чудовище, от которого следует спасаться бегством, он хотел разорвать ее невинное сердце, выпить ее кровь до самой последней капли. И это чудовище полюбила Нихаль. Правда ли полюбила?
– О, наоборот, теперь я ненавижу его, – говорила она себе.
Гёксу, старые стены крепости давно остались позади; она все еще смотрела в ту сторону. Несрин сообщила, что они прибыли. Наконец-то они приехали. Они вышли на пристани, Бешир, утопающий в своей одежде, подняв плечи, чтобы сдержать кашель, шел впереди. Нихаль смотрела на окна ялы. Вдруг она спросила себя: «А вдруг все не так, а вдруг я все это выдумала на пустом месте?»
Эта записка, может, она вообще пришла не сегодня. Кто знает, когда она была написана и о чем она. Может, Бехлюль действительно вспомнил о важном деле и поэтому уехал. Может, через минуту она найдет на ялы все как всегда и Бехлюля там не будет, может он и ночью не приедет. Как она тогда будет счастлива. Как будет смеяться своему детскому поступку и, конечно же, не объясняя причину, попросит у Бехлюля прощения. «Простите меня, я прошу у вас прощения, и все!» – скажет она. Даже Бихтер она полюбит, когда будет доказана ее невиновность, Нихаль забудет о всех своих детских претензиях, которые мешали ей полюбить Бихтер до сегодняшнего дня.
Шайесте бежала по лестнице ялы им навстречу, перепрыгивая через ступеньки, Нихаль спросила:
– Бехлюль-бей приехал?
Шайесте удивилась. Бехлюль-бей вот уже сколько дней не показывался. Разве он не уехал на остров?
Нихаль не отвечала на вопросы Шайесте. Он не приехал. Это все, что ей нужно было услышать. Она была готова броситься Шайесте на шею и расцеловать ее. Он не приехал, он не приедет. Теперь Нихаль была в этом уверена. Она говорила про себя: «какое ребячество» – и, сбросив чаршав на руки Несрин, смеялась над собой.
Аднан-бей вместе с Бихтер сидели у Фирдевс-ханым. Нихаль вбежала в холл, все удивились. Нихаль отшучивалась, отвечая отцу:
– Ради вас, – потом, посмотрев на остальных, добавила: – Ради вас всех приехала. Завтра утром Нихаль снова уедет.
Она расцеловалась с Бихтер. Подставила лоб Фирдевс-ханым, начала весело болтать, рассказывая о своей белой комнате, о старой тетушке, о своих прогулках. Находила смешные слова, смеялась, передразнивая тетушку, щебетала как канарейка. Даже вспомнила о той случайной встрече на дороге, когда они вместе с Бехлюлем ездили к сосновой роще:
– Угадайте-ка, кого мы встретили? – обратилась она к Бихтер. Бихтер, чтобы не заметили, насколько это ей безразлично, спросила:
