Как счастлив он был здесь вчера вечером! Рядом была Нихаль, какую ненависть и брезгливость вызывала у него его прошлая суетная жизнь в ее присутствии. Сегодня горизонт затянуло облаками, сияние счастья вчерашней ночи погасло, оставив блеклый след, стало лишь воспоминанием о давнем сне. Он хотел встряхнуться, сбросить с себя охватившее его чувство глубокой тревоги:
«Нет, это был не сон, – убеждал он себя. – Все остальное – сон, Бихтер – сон и дурной сон, только Нихаль – явь, единственная правда в моей жизни!»
Значит, он и правда любил Нихаль. Его влекло к ней, как восемнадцатилетнего мальчишку, только что закончившего школу, для которого мелькнувший за окном образ становится смыслом существования, и он любил Нихаль, эту девочку. И если недавно это была забавная шутка, то теперь это был факт, владевший всей его жизнью.
Да, только эта чистая и наивная любовь – правда, все, что было до этого, все ложь, гнусная ложь. Эта любовь вернула его в его восемнадцать лет, в школьные годы, в неумелость той неискушенной жизни. Несколько минут, которые он провел вчера у ног Нихаль, были самым чистым, самым исключительным временем в его жизни; когда он касался ее маленьких ручек, в оставшемся незапятнанным уголке его души возрождалось нежное трогательное чувство, которого до сих пор он не испытывал.
Он разрушит это препятствие на своем пути, он перешагнет через Бихтер и уйдет к Нихаль. Но если эта женщина захочет, она может погубить Бехлюля. Он должен постараться уломать ее. Если нужно, он будет умолять ее, возьмет ее за руки:
– Какой в этом смысл, зачем вам быть дурной женщиной? Неужели, чтобы отомстить мне, вы убьете Нихаль?
Он принял решение: да, он будет умолять, если надо, припадет к ее ногам, будет целовать ей руки, уговаривать остаться друзьями во имя тех драгоценных часов счастливой любви, проведенных вместе. Приняв это решение, он почувствовал легкость.
– Поехали! – поторопил он Бюлента.
Ему было достаточно лишь сделать первый шаг, чтобы ввязаться в самую сложную игру. После того как он разыграл спектакль перед Нихаль, нужно было в течение двухчасового однообразного путешествия на пароме продолжать играть роль по отношению к себе, к друзьям, которых он встретил, и когда во время пустого светского разговора он время от времени вспоминал о причине, по которой он уехал сегодня с острова, он удивлялся, что может так беззаботно смеяться. Он говорил сам себе: «Поздравляю, Бехлюль, ты стойкий человек!»
По отношению к Бихтер он тоже собирался проявить подобную стойкость, но на Мосту, когда шел к причалам Богазичи, он вдруг остановился. До этой минуты ему не терпелось как можно скорее увидеть Бихтер и устранить опасность, которая угрожала его счастью. Сейчас же, наоборот, он испугался этого неприятного разговора и хотел как можно дольше его оттягивать. Он отправится в Бейоглу, возьмет экипаж, и совершит долгую прогулку. На ялы же он поедет на последнем пароме и проведет этот сложный разговор в своей комнате, там, где еще сохранилось жаркое дыхание любовных воспоминаний, принадлежавших вчерашнему дню. Он улучит удачную минутку и тем проникновенным голосом, каким раньше молил ее о любви, шепнет: «Сегодня ночью у меня в комнате!» И он был уверен, она снова придет, а когда придет, обливаясь слезами, пожертвует своей любовью.
Нихаль устала так, словно выдержала бой, казалось, она потратила последние силы на то, чтобы разыграть эту комедию, делая вид, что ничего не произошло, и теперь разваливается на части; как только она вошла в комнату, тут же заперла дверь. Уже совсем поздно, Бехлюль, конечно же, не приедет. Значит, весь этот страх – только ребячество. Как ей могло прийти такое в голову? Она пыталась смеяться над собой. Открывая окно, стараясь отогнать от себя эти мысли, она произнесла вслух:
– Бедняжка Бешир!
Она словно хотела таким образом дать мыслям другое направление и думать о Бешире.
Погода была пасмурная, над головой громоздились друг на друга черные тучи. Определенно собирался дождь. Нихаль села у окна, поставила локти на подоконник. Вдали глухим гулом рокотал гром, отдельные тяжелые капли дождя капали на пыльные листья деревьев. И у нее над головой словно бы сгрудились тучи, и в глубине мозга гудели раскаты грома. Когда облака прорезали быстрые, вспыхивающие голубым пламенем молнии, она нервно вздрагивала, и в такт этим молниям в голове вспыхивала и тут же гасла мысль: «Он не приедет!» И снова хотела думать о Бешире. Она уже верила, что Бешир умрет. Она стыдила себя за то, что не могла думать только о Бешире, не могла переживать только о нем. Почему она не плакала?
