Вдруг в этой полутемной комнате в тишине спящего дома ей показалось, что под неощутимым порывом ветра разноцветные тени от цветных стекол фонаря у нее над головой оживили вещи, и она внезапно увидела себя обнаженной и испугалась. Нет, это чувство скорее походило не на страх, а на стыд. Ей стало стыдно. Она стыдилась, будто поступила дурно и совершила грех против своей чести, словно не в силах справиться с собой, она вдруг упала в объятия неизвестного любовника, который воспользовался случаем и проник в ее святая святых – ее спальню, ее неудержимо трясло нервной дрожью, словно она совершила первый любовный грех.
Множество глаз смотрели на нее из-за растущих теней занавесок, особенно из-под тюля и атласа, льющегося с двери, чьи-то руки в темноте ночи открывали ставни, чтобы все могли увидеть тело этой женщины после того, как она совершила первородный грех. Эти вещи вдруг пробудились, словно в них вдохнули жизнь, лампа, гневно покачивая абажуром, угрожающе надвигалась на нее. Она испугалась даже своего отражения, ей захотелось убежать.
Она лежала в кровати. Бросилась на нее как есть. Засунув руки под подушку, положила на нее голову. Частично она видела свое отражение, еще более отдалившееся, еще более неопределенное, скрытое тенью, будто ставшее совсем чужим телом, но казавшееся от того еще более привлекательным, она улыбаясь, словно с мольбой призывала его.
Когда она была девушкой, она никогда такого не чувствовала, не испытывала мучительного опьянения любовной лихорадкой, заставлявшей стонать ее тело. Собственно, все ее девичьи мечты о любви состояли из облаков с весьма расплывчатыми очертаниями, но супружеская жизнь пробудила в ней скрытые до сих пор инстинкты, зажгла потребность души в любви, не предоставляя для этого выхода. Значит, вот в чем смысл супружеской жизни, а ее супружеская жизнь лишена этого смысла.
О, как она ошибалась! Ей нужно любить, любить, она умрет без любви. Но как она полюбит? Любить… Разве теперь для нее это не запретная, невозможная вещь?
Она вышла замуж, чтобы изменять мужу? Этот вопрос как ужасная насмешка пульсировал у нее в висках, и среди гула, затмевающего разум и наполняющего уши, она с улыбкой призывала этот образ, охваченный далекими неопределенными тенями, хотела отдать ему всю себя.
Никогда, ни за что она не станет изменять, не сможет изменить, да и зачем она будет изменять? То, что она не нашла в семейной жизни, она найдет в измене? Она думала о своей матери, потом о сестре. Мысли ее уже путались, глаза затуманивались. Фонарь на потолке распадался на части, перетекал изумрудными, янтарными, алыми волнами; диванчики, шкафы, занавески, стены – вся комната словно плыла, уносимая потоком, то уходя под воду, то вновь всплывая на поверхность; цвета, тени путались, там вдалеке, под солнцем, несла свои воды черная река, медленно покачивался гамак, с которого свисал подол белого платья, в воздухе летал мяч, очерчивая неправильные дуги, и, возникая в самых неожиданных местах, ребенок бегал, размахивая руками, расплывчатое лицо склонялось в страстном поцелуе, она хотела его оттолкнуть, но рука не поднималась, хотела отвернуться, но не могла, эти страстные губы грозили вот-вот приблизиться, и Бихтер, та, другая Бихтер из зеркала, – образ, созданный в спутанных мечтах, – протягивала руки, подставляла губы, притягивала эту Бихтер. Этому невозможно сопротивляться, их губы, их руки сливались в изматывающем, сжигающем сердце объятии, и они обе, и комната со всеми вещами, с изумрудными, янтарными, алыми струями, стекающими из фонаря, и Гёксу с ее деревьями, все вместе уносились в бездонную пропасть, подхваченные стремительным потоком.
Нихаль, не отвлекаясь от фортепияно, под стремительные музыкальные пассажи спросила гувернантку:
– Мадемуазель, во сколько сегодня приезжает Бюлент?
Вот уже неделю Бюлент был в школе. Пока бесконечно долго обсуждался вопрос об отправке Бюлента в интернат, он наслушался от Бехлюля стольких рассказов о том, как весело, в нескончаемых играх и шалостях, дети проводят время на переменках, гоняя пыль в залитом солнцем дворе, что, когда он узнал, что наконец-то едет в школу, радости его не было предела в день, когда он уезжал с ялы, чтобы вернуться сюда лишь на одну ночь через неделю, они с Нихаль смеялись и целовались. То, что так радовало Бюлента, радовало и Нихаль.
В день, когда Бюлент выходил из ворот ялы, Нихаль подбежала к окну и долго смотрела ему вслед. Бюленту же так хотелось оказаться поскорее в том новом мире, полном развлечений, о которых он слышал от Бехлюля, что когда он бежал по камням набережной, ему даже не пришло в голову обернуться и помахать сестре, провожавшей его взглядом. Тогда в душе Нихаль словно что-то заныло. Бюлент завернул за угол и исчез, а Нихаль все смотрела и смотрела…
