Бюлент рассказывал, сильно приукрашивая детали, с огромными преувеличениями, мелкими привираниями, со свойственным всем мальчикам, только что отправившимся в школу, бахвальством, так, чтобы вызвать у своих слушателей невольную зависть. Школа громадная, зданию конца и края не видно, двор, где гуляют на перемене, огромный настолько, что может вместить в себя четыре парка Бебек, преподаватели, воспитатели все важные, здоровые мужчины. Дети… кто знает, сколько их? Пересчитать точно невозможно. Тысячи четыре? Все замечательные, красивые, воспитанные. Он уже почти с половиной познакомился и подружился. Перечислял имена, рассказывал про Намык-бея, случай с Рашит-беем. А еда… Каждый вечер на ужин сладости. Вчера ели что-то похожее на ревани[62], он в жизни не ел ничего подобного. Теперь он даже не притронется к десертам Хаджи Неджипа.
– А меня, меня совсем не вспоминал? – спрашивала Нихаль.
– О, как не вспоминал? Первую ночь даже плакал в кровати потихоньку, так, чтобы соседи не слышали и не смеялись потом. – Рассказывая об этом, Бюлент ластился к сестре, брат и сестра целовались с нежностью, понимая, что все время помнили друг о друге.
– Давай ты будешь мне писать каждый день, хорошо? Каждый день, маленькую записочку, пару строк… – предложила Нихаль.
Идея Нихаль очень понравилась Бюленту:
– Вот здорово. А ты будешь писать мне, хорошо? – Потом подумал о сложностях такой переписки: – Но кто же будет отвозить и привозить эти письма?
Нихаль и тут нашла выход:
– А ты будешь их хранить, а когда будешь приезжать, привезешь мне их.
Оба были так горды, что изобрели такой отличный способ переписки, что сразу рассказали об этом всем, начиная с Аднан-бея.
С того дня Нихаль завела обычай каждое утро писать небольшое письмо Бюленту. Она выпросила у Бехлюля пачку конвертов и бумагу для писем. Первым делом, встав с кровати, она писала Бюленту, иногда это была пара строк, иногда целая страница – она всегда находила, что ему написать, клала в конверт, надписывала адрес: «Бюленту от сестры», и укладывала на письменный стол. Письмо, написанное в конце второй недели в субботу утром, гласило следующее:
«Сегодня я пойду на кухню к Шакире-ханым. Недавно в книге по домоводству мы с мадемуазель де Куртон нашли рецепт английского десерта. Я приготовлю его для тебя. Посмотрим, не будет ли он вкуснее, чем ревани в школе?»
Мадемуазель де Куртон никак не удавалось отговорить Нихаль от этой затеи. Она непременно, непременно должна была приготовить Бюленту такой десерт, который затмил бы ревани в школе…
– Но дитя мое, – увещевала старая гувернантка, – эти рецепты легки, только когда читаешь, а когда начинаешь готовить, не выходит ничего путного.
Нихаль спустилась вниз, чтобы склонить на свою сторону Шакире-ханым. Она шла в ее комнату и тут увидела Джемиле. Девочка, заметив Нихаль, ничего не говоря, повернула назад и убежала в свою комнату. Нихаль услышала в комнате какую-то суету, и когда она уже собиралась зайти в комнату, изнутри заперли дверь.
Это было так странно, что никак нельзя было объяснить шуткой Джемиле.
– Джемиле, Джемиле!
Джемиле не откликалась. В комнате были слышны перешептывания и возня. Что происходит? Почему Джемиле убежала от нее? Что скрывают от нее в этой комнате? Нихаль потеряла терпение. Она должна была непременно увидеть и понять.
– Джемиле! Джемиле почему ты заперла дверь? Я же видела, как ты сюда входила.
Дверь не открывалась, и на душе у нее становилось все противнее и противнее. На Нихаль иногда нападало такое чрезмерное любопытство, что если его тут же не удовлетворить, она начинала рыдать и биться в истерике. Она продолжала дергать за ручку и трясти дверь, она сердилась, она кричала:
– Джемиле, Джемиле! Открой сейчас же!
Казалось, в комнате шепотом переговариваются. Было слышно, как что-то закрыли. Потом вдруг Нихаль почувствовала, что к двери кто-то подошел, ключ повернулся в замке, и дверь открылась.
Все были там. Шакире-ханым, Несрин, Шайесте и Бешир, Джемиле… Они смотрели на нее растерянно, словно их застали на месте преступления. Сначала Нихаль не поняла. Потом, увидев снятые с окон шторы, свернутый войлочный ковер, разобранную кровать, сложенные грудой узлы, сдвинутые с привычных мест сундуки, она поняла, что то, что от нее скрывали, уже практически готово. Нихаль опасалась задать вопрос, вертевшийся у нее на языке, она переводила взгляд по очереди на всех присутствующих, словно ждала, что кто-то объяснит все, не вынуждая ее спрашивать.
Несрин не выдержала: разве не достаточно уже держать этого ребенка в неведении о том, что происходит? Глядя на Шакире-ханым, она сказала:
– Не скажете – и что, что-то изменится? Разве она не поймет все через некоторое время, когда вас тут не увидит? Скажите, и делу конец.
Начав говорить, она уже не могла остановиться; взяв на себя инициативу, она повернулась к Нихаль:
