– Они уезжают. Они больше не будут жить в этом доме. В этом доме никого не останется. Мы мусолим глаза. Вы же понимаете, кому мы мусолим глаза. Всех нас по одному возьмут за руку и выбросят на улицу. Вот освободятся от нас – заживут спокойно.
Ноги у Нихаль подкосились. Она села на один из сундуков посреди комнаты. Она была раздавлена. Это неожиданное известие потрясло ее до глубины души и разрослось в ее глазах до огромной, страшной катастрофы.
Значит, они уезжают. Вот так все и уедут. Разве Бюлент не уехал? Все эти люди, окружающие ее, тоже уедут и она останется одна? Совсем одна, без друзей, без товарищей, без защитников, совсем одна. Но эта женщина, да, эта женщина… Боже! Что же она делает, что всех, кого Нихаль любит, вот так берут и выкидывают на улицу?
Теперь все говорили в один голос. Шакире-ханым опустилась у ног Нихаль и плакала навзрыд. Было трудно разобрать, кто что говорил, один начинал фразу, второй ее подхватывал: все мелкие недоразумения, которые до сегодняшнего дня скрывали от Нихаль со всеми предосторожностями, всевозможные пустые поводы, по которым слуги всегда жалуются на своих хозяек, домыслы, которые они строили на том, что их отругал хозяин, а до этого – как они случайно услышали – хозяйка с ним о чем-то шепталась, преувеличенные смыслы, придаваемые обычному взгляду, более важные события, от пересказа которых с глубоким вздохом было решено отказаться, целый поток жалоб полился на Нихаль. Всем этим говорилось: «Вот-вот, теперь вы видите? Это все делается специально для того, чтобы мы ушли, они уничтожают нас, и все это у вас на глазах, а вы нас не можете защитить».
Все надуманные пустячные претензии, которые они ей высказывали, в глазах Нихаль приобретали гигантские размеры. Даже половины было достаточно, чтобы заставить человека уйти, уничтожить его.
Неужели она вот так и будет сидеть, в бессилии сложив руки, и только выслушивать это? Неужели она ничего не сделает, чтобы спасти их, чтобы они не уходили? Ох, она хотела сделать что-то такое, чтобы все сразу изменилось, снова бы вернулась прежняя вольная жизнь с их весельем, играми, смехом Бюлента. Но что? Что нужно сделать?
Она сказала Шакире-ханым:
– Нет, вы никуда не уедете, понятно? Если вы уедете, что будет со мной?
Говоря это, она смотрела на Джемиле. Джемиле опустила глаза, чтобы не заплакать. Ей объяснили, что теперь не уехать уже невозможно и Сулейман-бей поступил на государственную службу. Они сняли дом в Эйюпе[63], а на набережной уже ждала маленькая баржа для погрузки вещи.
Шайесте, Несрин поддерживали отъезд Шакире-ханым, только Бешир посматривал время от времени на Нихаль, как будто хотел что-то сказать, но все-таки молчал.
Когда Нихаль объяснили, что оставаться больше невозможно, она замолчала, задумчиво посмотрела на Шакире-ханым, Джемиле, на все эти собранные вещи и вдруг встала:
– О, вы меня не любите, если бы любили, не хотели бы так уехать.
Не добавив больше ничего, не глядя никому в лицо, вышла. Она вдруг на всех обиделась. Она не могла им простить, что они хотят вот так бросить ее и уйти. Выйдя из комнаты, она вспомнила про десерт, который хотела приготовить Бюленту. Ох, больше не будет этих веселых готовок на кухне. Теперь и кухня перестанет называться кухней Шакире-ханым. Может, и ключ от нее заберут, и он повиснет среди других ключей и будет болтаться вместе с ними на цепочке на поясе у Бихтер.
Проходя мимо комнаты отца, она вдруг остановилась. Войти, сказать? Но что она скажет? Она не могла найти нужных слов, которые описали бы, как больно у нее на душе. Дверь была открыта. Она заглянула в комнату. В комнате был только он, только ее отец, она войдет и бросится ему на шею: «Нет, я не хочу, пусть они не уезжают!»
Не вошла…
– Нихаль, почему ты не заходишь?
Она не ответила. Хотела уйти, но не ушла, что-то влекло ее к отцу, она дошла до середины комнаты, потом остановилась. Аднан-бей понял, что произошло что-то очень важное. Отец и дочь переглянулись. Голос Нихаль был еле слышен из-за громко бьющегося сердца, она сказала:
– Папа, Шакире-ханым и Сулейман-бей уезжают.
– Да, дитя мое.
– Почему они уезжают, папа? Неужели все уедут? На прошлой неделе Бюлент, на этой они, на следующей неделе кто знает… А что буду делать я, папа? Я останусь совсем одна?
Нихаль говорила спокойным, смиренным голосом. Аднан-бей по опыту знал, какая опасность таится в разговоре, начатом таким способом. Он решил взять ход беседы в свои руки. Добавив к голосу серьезные и строгие нотки, он сказал:
– Ты не остаешься одна, наоборот, теперь у тебя есть подруга, которую следует предпочесть всем твоим друзьям детства. И потом, дитя мое, прошу тебя, к такого рода вещам ты должна относиться благоразумно. Не может же Сулейман-эфенди всю жизнь оставаться слугой, не так ли? Разве я имею право мешать ему стать хозяином собственного дома, поступить на службу?
