– Бюлент, представляешь, у нас новость! Шакире-ханым и Джемиле уехали.
Бюлент пожал плечами:
– Я знаю. Мне Бешир рассказал. Лучше бы он тоже не привязывался к моей маме.
Нихаль, не в силах сдержать себя, оттолкнула тетрадь Бюлента, его слова сильно ранили ее. Как же так? Бюлент считает, что эта женщина права? «Моя мама»! Но ведь вырастила его, ухаживала за ним, была ему матерью с самого рождения именно Шакире-ханым. И вот тебе благодарность? Эти слова? Моя мама… Та женщина…
Она молча смотрела ему в лицо. Снова оттолкнула тетрадь:
– Я больше не хочу. Я устала.
Бюлент, не понимая, в чем дело, спросил:
– А ты? Разве ты не писала мне писем, сестра?
Нихаль соврала:
– Нет, не писала. Это так глупо…
Нихаль почувствовала, как в сердце что-то рвется. С этой минуты она больше не хотела видеть Бюлента:
– Бюлент, не пойти ли тебе к отцу?
Декабрь… вот уже полчаса, как черная туча развалилась и теперь сыпалась на томные вечерние сумерки хлопьями снега. Бихтер, тихонько приоткрыв дверь комнаты Бехлюля, словно не осмеливаясь зайти, просунула голову. Она поискала глазами Бехлюля в темноте комнаты, освещенной лишь дрожащими алыми языками пламени, выбивающимися из-под дверцы только что разожженной печи.
– Бехлюль-бей! Вы снова забыли про мои конфеты?
Бехлюль стоял в другом конце комнаты у окна:
– Это вы, йенге? Ваши конфеты? Нет, не забыл.
Бихтер вошла в комнату. Бехлюль направился к ней. В полумраке комнаты, где алые языки пламени в печи высвечивали лишь часть ковра, край диванчика, ножки круглого столика, они видели друг друга только смутными тенями.
Бехлюль огляделся:
– Ваши конфеты… ваши конфеты… Постойте-ка, куда же я их положил? А, вот же они, на столике.
Когда Бехлюль брал картонную коробку, со столика что-то соскользнуло и на ковер мерцающим дождем посыпались глянцевые карточки.
– Что это? – воскликнула Бихтер. – Сколько женских фотографий, опять женские фотографии. Да что еще у вас можно найти? Дайте-ка я взгляну.
Бехлюль рассмеялся:
– Нет, вы только подумайте! Все мои преступления брошены к вашим ногам. Кто знает, что вы теперь обо мне подумаете, какие невообразимые подозрения будете испытывать. Между тем как все эти фотографии добыты с чистыми побуждениями, с побуждениями истинного ценителя искусства. Ну вот и вы смеетесь, почему вы не садитесь, йенге?
Бихтер села тут же на канапе рядом с печью. Бехлюль опустился на ковер к ногам молодой женщины собрать фотографии. Бихтер наклонилась, взяла одну из них, поднесла ближе к свету пламени, чтобы лучше разглядеть.
Бехлюль изобразил скромность:
– Если бы вы знали, как меня интересуют театральные костюмы. Это артисты труппы Итальянской оперетты, о которой я говорил вам летом… Я их приобрел только ради необычных костюмов.
Бихтер смеялась:
– Костюмов? Да здесь есть все, кроме костюмов. Дайте-ка мне их все, я хочу посмотреть.
Бихтер, склонившись, взяла у Бехлюля фотографии, Бехлюль прислонился к диванчику, чтобы смотреть их вместе с ней.
Бихтер поморщилась:
– Оф-ф, боже, как это отвратительно! Все лето вы оставались в Стамбуле, чтобы смотреть на это?
Они были так близко, что рука Бихтер касалась щеки Бехлюля. Дрова в печи потихоньку тлели, пламя от них стеснительно отступало, чтобы оставить этот уголок комнаты в объятиях сокровенной темноты.
Рука Бехлюля ненароком коснулась колена Бихтер. Напротив них за замерзшим окном снежинки танцевали свой сумасшедший танец, внутри же, пьяня и дурманя разливалось приятное тепло от печи. Было уже темно, Бихтер, не произнося ни слова, уже не замечая, что все еще держит фотографии в руке, замерла с непонятным страхом, боясь шевельнуться. Только два багровых глаза на двери печи смотрели на нее тусклым взором, готовые вот-вот потухнуть. Вдруг оба вздрогнули. Здесь, в запретном уединении темной комнаты, оба в один и тот же момент почувствовали что-то, что пугало их, не давало произнести ни слова, сковало движения. Это было словно наваждение, казалось, эта ничего не значащая ситуация приведет к бог знает каким страшным последствиям.
До этой минуты они не чувствовали этого с такой очевидностью. Бехлюль заметил, что Бихтер старается его избегать. Они никогда раньше не находились так близко, в темноте, наедине друг с другом. Иногда Бехлюль, наблюдая за дымом от сигары, следуя своим мыслям, видел в туманных мечтах лицо Бихтер, но каждый раз он говорил себе: «О, это совершенно невозможно. Это не может быть взаимно».
Потом, когда постепенно стало очевидно, что Бихтер избегает его, он не смог не вывести другое умозаключение в соответствии с одной из своих теорий любви: «Значит, эта женщина стесняется вас, боится. Точнее говоря, боится себя в отношении вас».
Ухаживания за Пейкер, в которых он пошел своим обычным, самым дерзким путем, неожиданно натолкнулись на ее безнадежное упрямство и оставались безрезультатны. Он говорил сам себе: «Глупая женщина! Эта идиотская супружеская верность!» Он считал настолько нелепым соблюдать верность Нихат-бею, что в результате чувствовал враждебность по отношению к Нихату и презрение по отношению к Пейкер.
