Нихаль села на скамейку и смотрела на отца. Пока Аднан-бей с легкой улыбкой ждал ее ответа, она не находила слов, чтобы выразить свои чувства. Она хотела излить на него все те жалобы, которые только что вылились на нее: «Вы понимаете, они уезжают не из-за того, что вы говорите, вот из-за чего они уезжают, понимаете? Из-за этой женщины!» – но сейчас слова застряли в горле, в голове был словно комок ваты. В голове все переворачивалось, ей показалось, что, не удержавшись, она падает со скамейки в глубокую пропасть.
Вдруг Нихаль испугалась, что если пробудет здесь еще минуту, то потеряет сознание. Она встала и молча вышла.
Комната мадемуазель де Куртон была закрыта. Стараясь быть неслышной, она тихонько прошла мимо, вошла в свою комнату. Ее как будто качало. Что происходит? Она взялась руками за голову. С затылка начиналась та головная боль, которая мучила ее с детства, возникая в результате глубоких переживаний. За ушами с двух сторон были такие точки, словно в них вкручивали шурупы. Не раздеваясь, она легла на кровать.
Было время обеда. Мадемуазель де Куртон дочитывала начатую главу романа, потом собиралась спуститься вниз и узнать, как там десерт Нихаль, вдруг она услышала за стеной глубокий вздох:
– Нихаль, это ты, дорогая?
Никто не отвечал. Она решила, что ей показалось. Глаза ее следили за текстом, но уши улавливали, что в соседней комнате кто-то тяжело дышит. Она отложила книгу и открыла межкомнатную дверь. Нихаль лежала на кровати и спала.
Старая дева растерялась. Когда девочка пришла, когда легла и почему она спит в такое время?
– Нихаль, почему ты спишь?
Она подошла к кровати, склонилась и вдруг вздрогнула. Кулаки Нихаль были стиснуты, руки напряженно вытянуты, губы сжаты и перекошены, будто хотели сдержать кашель. Она вспомнила о прежних болезнях Нихаль. Вспомнила про нервные припадки, которые начинались из-за мелких неприятностей, раздуваемых больным воображением до катастрофы, и которые разрушали это хрупкое тело, подобно длящейся месяцами болезни. Особенно тот приступ, когда Нихаль было восемь лет, – сейчас даже вспомнить невозможно ту пустяковую причину, вызвавшую нервный срыв, от которого ребенку пришлось восстанавливаться целый год. И тогда все началось с такого же сна. Сердце старой девы сжалось, она склонилась над Нихаль, прислушиваясь к затрудненному дыханию: воздух шел из худой груди, катился волнами к горлу, а далее словно застревал, напрягая мышцы по обе стороны шеи. Казалось, Нихаль плачет без слез, беззвучно, про себя.
– Нихаль, Нихаль!
Мадемуазель де Куртон взяла одеколон, протерла запястья, затылок, шею девочки. Нихаль открыла глаза, посмотрела на старую деву застывшим, сонным взглядом.
– Что с тобой, дитя мое? Почему ты спала? Скажи мне, дорогая моя Нихаль, деточка. Держу пари, ты опять себе что-то надумала. Ох уж эти твои мысли, Нихаль.
Нихаль, не в состоянии ничего вспомнить, покорно, словно не владея своим телом, подставляла ей запястья. Потом вдруг вспомнила, непроизвольно убрала руки, в ее глазах задрожали слезы, и старая дева увидела, как две капли потекли по бледным щекам, медленно, как будто с трудом выбирая дорогу. Потом слезы покатились одна за другой, они соскальзывали по щекам и исчезали в волосах, словно хотели спрятаться и сохранить свою тайну.
Мадемуазель де Куртон молча, не препятствуя ей, позволила ей выплакаться. Казалось, эти слезы возвещают о выздоровлении. Нихаль долго плакала, пока не выплакала все слезы, которые не смогли вылиться от злости и гнева тогда, когда она была в комнате Шакире-ханым, потом села в кровати. С улыбкой, промелькнувшей на губах, посмотрела на гувернантку.
– Вы, наверное, считаете меня совсем ребенком, – сказала она. Потом, словно сообщала новость о непоправимой беде, рассказала, что Шакире-ханым и Джемиле уезжают, и пересказала все, что они ей говорили.
– Ох, он меня больше не любит. Он любит только эту женщину… Понимаете ли, мадемуазель, я тоже его не люблю теперь. Зачем я вообще его любила раньше. Я тоже хочу отсюда уехать. Например, вместе с Шакире-ханым… Они переезжают в Эйюп. Это где? Далеко отсюда? Я хочу так далеко уехать… Мы ведь когда-то там бывали. Почему мы больше не ездили? Почему бы нам туда не поехать, уехать подальше отсюда… Поедем, мадемуазель, ну пожалуйста.
Нихаль встала с кровати, и, почувствовав ужасную слабость, удивилась. Она как будто первый раз встала на ноги после длительной болезни. Эта слабость ей показалась забавной. Улыбаясь, она сказала:
– Кажется, мне трудно ходить, мадемуазель. Давайте вместе выйдем в холл. Посмотрим из окна на пароходы. Бюлент ведь скоро приедет?
Выходя в холл, тихо спросила:
– Вы обещаете ничего не говорить моему отцу?
Этим вечером Бюлент приехал с огромной тетрадкой в руках. Он сдержал слово, каждый день писал сестре письма. На тетради был нарисован голубь, голубь держал в клюве конверт. Над рисунком Бюлент красиво написал: для Нихаль-ханым.
Он непременно хотел сам прочитать письма. Нихаль слушала молча, с улыбкой. Потом вдруг перебила его и сообщила:
