Его рука все еще была на колене Бихтер, ее рука все еще касалась его щеки. Минуты показались часами, они не произносили ни слова, не видели фотографий. По мере того, как тянулись эти минуты, ощущение опасности, заставлявшее дрожать от страха их сердца, как будто становилось все четче. Эти несколько минут, невинно проведенные вместе, делали их соучастниками невольного преступления.
Вдруг Бихтер удалось взять себя в руки:
– Конфеты, где конфеты?
Бихтер резко отодвинулась от Бехлюля и собиралась встать. Бехлюль же, чувствуя только что всю теплоту ее тела рядом, вдыхая пьянящий запах фиалок, источаемый ее кожей, и ощущая непроходящий страх, увидев, что она уже уходит, убегает навсегда, чтобы больше никогда не оказаться с глазу на глаз с этими запретными минутами, был готов на любой дикий поступок, чтобы удержать ее:
– Йенге, куда вы уходите?
От этого обращения его бросило в холодный пот, и он, стараясь не спугнуть возникшее между ними притяжение, снова обратился к ней, уже по имени:
– Бихтер, почему вы уходите? Еще пять минут… Здесь, в такой темноте…
Бихтер сопротивлялась, не желая вникать в смысл, заключенный в этой мольбе, в этом обращении:
– Вы с ума сошли? Зачем нужно сидеть в такой темноте?
Она уже поднялась. Бехлюль тоже стоял с коробкой конфет в руках и смотрел на нее. В темноте они почти не видели, только слышали учащенное дыхание друг друга. Сегодня в этой комнате совершенно неожиданным образом отношения между ними, которые до этого не поддавались определению, вдруг определились. За секунду Бехлюль продвинулся настолько, что было уже невозможно отступить. И все-таки в эту секунду он нашел время для длинной цепи умозаключений:
«Почему я должен отступать? Вся моя жизнь так и пройдет с этими фотографиями, рассыпавшимися у ног Бихтер, заполненная купленной любовью? Вот же женщина, и она меня любит, если еще не любит, завтра полюбит обязательно, да, эта женщина полюбит или меня, или кого-то другого. С какой стати я должен уступать ее другому?»
Уже сейчас думая о том, что она может полюбить другого, он испытывал ревность. В этот вечер, когда еще не произошло ничего, что связало бы их навечно, он поверил, что если упустит Бихтер, она так и останется для него недостижимой мечтой, и он умрет от страданий.
Он подошел к Бихтер ближе. Коснувшись губами ее волос, тихим, умоляющим голосом, который в темноте звучал еще проникновеннее, еще таинственнее, сказал:
– Не уходите, нет, не уходите. Рядом с вами я чувствую себя таким счастливым. Но только если рядом с вами только я, понимаете, только я… Как мы могли бы быть счастливы вместе!
Бихтер не слышала. В ушах звенело. Когда она шла в эту комнату, она не представляла себе такой опасности. Сейчас она ругала себя. Зачем она пришла? Ведь после того случая на пикнике в Гёксу она решила, что от этого человека нужно держаться подальше, зачем она сюда пришла и, главное, почему все еще здесь?
Отворачиваясь, сдавленным голосом она произнесла:
– Бехлюль-бей, вы с ума сошли, оставьте меня, прошу вас.
Потом вдруг у нее перед глазами возникла картина, как Бехлюль, склоняясь, тянется дрожащими страстными губами к шее Пейкер.
– Сначала Пейкер, а теперь я?
Это вырвалось так непроизвольно, что она тут же пожалела. Но Бехлюль взял ее руки и, покрывая их поцелуями, уговаривал:
– Нет-нет, не Пейкер, а прежде всего вы, вы одна, понимаете? В моей жизни будете вы одна. Только представьте себе! Почему бы нам не полюбить друг друга, почему?
Не в силах сдержать дрожь, она пятилась, а Бехлюль наступал. Они оказались у окна. Бихтер ничего не говорила. Перед полуосвещенным окном Бехлюль словно вернулся к действительности, он тяжело дышал, сердце колотилось, будто он очнулся от страшного сна.
Оба смотрели в окно. Все затянуло туманом… Только маленькие белые снежинки все падали и падали, превращая пейзаж противоположного берега в мерцающую тень. Бескрайная даль, нарисованная великим туманом, частями разрывалась и словно сыпалась в море. Бихтер смотрела задумчиво, мыслей не было. В голове была такая же бескрайняя пустота. Все ее мысли в голове словно затянуло туманом, и они по частям сыпались в море. Ей казалось, что сейчас нечто, похожее на кошмар той ночи после пикника в Гёксу, влечет ее в глубокую пропасть.
Вдруг она повернулась, делая последнюю попытку проявить стойкость:
– Оставьте меня.
Но Бехлюль молча притянул ее за плечи и стал покрывать жадными поцелуями шею, губы, волосы.
Багровые глаза печи плотно сомкнули свои веки; за окном маленькие снежинки, все падая и падая, затягивали горизонт белой пеленой.
