Должно быть, это был сон. Оставшись один в комнате, он уже не верил, что это было, что действительно пару минут назад здесь была женщина, и эта женщина – Бихтер. Правда ли это? Он ходил в темноте по комнате, не отрывая ног от ковра, чтобы на что-нибудь не натолкнуться, словно искал след, который свидетельствовал бы о том, что Бихтер была здесь. Он не мог привести в порядок свои мысли. Потом он подумал: для того, чтобы вернуть себе способность думать, ему чего-то не хватает: света… Да, это темнота мешает ему думать, застилает его мозг пеленой. Он пошарил рукой по столику, чтобы найти спички, вдруг пальцы его коснулись какого-то предмета. Сначала он не понял. «Ах, конфеты!». – Он улыбнулся сам себе в темноте. Вот что доказывает, что сон был явью. Он открыл коробку и взял одну из конфет. Как только шоколад растаял во рту, он почувствовал запах, который был еще свеж в его воспоминаниях. Конфета пахла фиалками: запах Бихтер, аромат кожи Бихтер, дыхание Бихтер… Ему показалось, что Бихтер все еще тут, в его объятиях. Запах пьянил его, словно он сам растворялся в фиалковой воде, таял вместе с тающим во рту шоколадом.
Это правда? Бихтер теперь действительно принадлежит ему? Это казалось настолько недостижимым, настолько, что нельзя было даже осмеливаться желать этого, что теперь, когда это так неожиданно произошло, это его успокоило и расслабило. Сердце не билось, нервы не шалили, разум был не замутнен, он ничего не чувствовал. Бехлюль удивился собственному безразличию и холодности по отношению к столь невероятному событию.
Он снова поискал спички. Он полагал, что если увидит себя среди вещей в комнате, среди мелочей, которые всегда сопутствовали его мыслям, это разбудит его уснувшие эмоции. Чиркнул спичкой, подошел к секретеру, зажег свечу, спрятавшуюся за миниатюрным испанским бубном, достал из коробки гаванскую сигару.
Теперь, глядя на окружающие его привычные предметы, на поверхности которых бликами зажигалась улыбка, окруженный клубами сигарного дыма, он мог спокойно все обдумать. С сегодняшнего вечера в его жизни наступал новый этап. Вдруг он почувствовал себя на высоте, он вышел за пределы заурядных интимных связей, убогих отношений. Теперь в его жизни пришел конец всем мелким любовным интрижкам и началась долгая история любви со всевозможными страстями, страданиями, желаниями, счастьем. Все свои прежние увлечения он презирал и считал ничтожными. Они все обесценились, как нарисованные неумелой детской рукой рисунки, за которые теперь стыдно и которые хочется разорвать и выбросить, превратить в пепел. Теперь он будет писать настоящее произведение искусства, и это будет его последний и единственный роман, после него книгу его любовной жизни можно будет захлопнуть.
От всех его прежних приключений в этой комнате остались воспоминания. Его взгляд скользил по предметам на стенах, которые, казалось, покачивались от дрожащего света свечи, он вспоминал любовные истории, связанные с этими предметами, затем, жестоко насмехаясь над ними, обесценивал и превращал их в никому не нужный хлам, в груду сломанных игрушек, которые следует отправить в мусорное ведро. Да, теперь, когда есть Бихтер, чем еще могут быть эти предметы, как не детскими игрушками? Он удивлялся, что в свое время придавал им такое значение. Вот, например, набросок карандашом женского лица: с этой Бехлюлю пришлось дольше всего повозиться. Все лето гулял по набережной Эмирхан, чтобы только ее увидеть. Он обладал ею только глазами. Наконец получил от нее четыре гвоздики разных цветов, перевязанные розовой лентой. Несчастные цветы, несчастная ленточка. Кто знает, что они хотели сказать своими разными цветами. И после всех этих приключений остался лишь карандашный набросок в рамочке из выгоревшей розовой ленточки, и засохшими гвоздиками, прикрепленными в углу рисунка.
В стороне в нише болталась связка бальных тетрадей: вот журнал богатых воспоминаний. Особенно хорошо он помнил одну: девушка из немецких евреев, с которой он познакомился на представлении Итальянской оперы, в середине того декабря ходил слух, что Бехлюля назначат консулом в престижное место, и она вбила себе в голову, что станет женой турецкого чиновника. Каждый раз при встрече она заговаривала о браке. История закончилась тем, что мать, не отдавшая свою дочь Бехлюлю в жены, отдалась ему сама. Потом взгляд Бехлюля перешел на изящную пече из алого атласа, повязанную на голову статуэтки бога Вишну, стоящей в нише:
– Ах, Шарлот, проказница… Как ты меня расстроила в тот вечер! Пока ты не сняла пече в «Гамбринусе»[64], узнать тебя было невозможно. Это же надо, встретить на карнавале в «Одеоне» серьезную гувернантку, которая всегда выглядела целомудренной, как издатель английского Евангелия.
В какой-то момент он улыбнулся, глядя на букет папоротника, засохший в японском горшке. Он собрал его на Алемдаге[65] в лесу во время любовного свидания:
