Закончив дело, Бехлюль встал, Аднан-бей, видимо, вышел через приотворенную дверь, чтобы посмотреть, почему смеется Нихаль; Бихтер и Бехлюль остались одни, они смотрели друг на друга.
Бехлюль подошел ближе и тихо сказал:
– Как вы прекрасны! Когда я вижу, как вы прекрасны, мне хочется плакать.
Бихтер, стройная, высокого роста, в длинном платье из белого шелка, оставляющем открытыми ее нежную шею и руки, плотно обхватывающем грудь и спадающим вниз волнистыми складками, во всем великолепии своей цветущей молодости была подобна образцу совершенной красоты, словно статуя Весны, высеченная из хрусталя.
Она мягко улыбалась, глядя на Бехлюля. Вдруг ей захотелось сказать ему то, чего до сих пор она никогда ему не говорила, одним словом дать понять, что она принадлежит ему.
– Почему? Раз я тебя люблю…
Бехлюль хотел взять ее руки и поцеловать. Бихтер, оглядываясь и отталкивая Бехлюля, шептала:
– Оставьте, вы с ума сошли? Завтра ночью…
Завтра ночью! Это вырвалось у нее случайно. Как? Получится ли завтра ночью? Она не знала. Но во взгляде Бехлюля была такая глубокая страсть, в словах, которые только что сорвались с его губ, такая искренняя мольба, что чего бы ей это ни стоило, но завтра она пойдет к нему.
Бехлюль не успел ничего сказать. Аднан-бей был уже здесь, он возвестил:
– Я веду к вам элегантную молодую девушку!
Он вел Нихаль. Нихаль все-таки передумала надевать наряд японки, который все сочли смешным. Для нее сотворили платье, которое подчеркнуло неповторимое, изысканное своеобразие ее внешности. Для платья взяли ткань, сотканную из переплетенных бледно-желтых и белых нитей. Корсаж начинался под грудью, манишка от горловины до корсажа была расшита белыми бусинками, сквозь рукава из тончайшего газа просвечивали ее тонкие руки.
И это все: ни цветов в волосах, ни драгоценных украшений… Простое изящное платье… Но в этом платье Нихаль изумляла неземной летящей красотой, и Бихтер не сдержала возгласа восторга:
– О, моя малютка Нихаль!
Она подбежала, притянула Нихаль за руки и поцеловала, не выпуская ее рук, отступила на шаг, любуясь ею, затем обернулась к Аднан-бею:
– Какая красивая у вас дочь!
– Знаешь, Нихаль, – говорил Бехлюль, – что бы ты ни надела, я все равно вижу в тебе японскую девушку. Не знаю, откуда у меня эта мысль. Но я думаю, что ты красивая, изящная японка, настолько хрупкая, что можно переломить пальцами. – Потом, склонившись к ее ушку, спросил:
– Помнишь, Нихаль, ты обещала мне дать поцеловать себя вот сюда, в кончик брови, брови, что похожа на линию тушью на японском веере.
Нихаль, смеясь и прикрывая кончик брови, отступала:
– Вы все еще считаете меня ребенком. – Оглядываясь на отца, она спросила: – Не так ли, папа? Ведь теперь Бехлюль не должен меня целовать?
Бихтер перед зеркалом вынимала свой ювелирный гарнитур. Аднан-бей подарил ей после свадьбы чудесный изумрудный гарнитур, до сих пор ей не представилось случая его надеть. Нихаль его не видела, только слышала о нем от служанок. Сколько он стоил, они говорили? Если верить россказням девушек, стоимость его была баснословной. У Нихаль в ушах были только сережки с бриллиантами в окружении малюсеньких жемчужин. Сколько раз она намеревалась попросить Бихтер показать ей этот гарнитур. Но каждый раз боялась, что это будет выглядеть так, словно она завидует.
Несомненно, она ревновала, и не только этому, по всяким мелочам ее несчастную душу постоянно терзали подобные мысли. Нихаль хорошо понимала, что чувствует. Она ревновала не к вещам, а к тому, что за ними стояло, да, она ревновала к тому, что ее отец забыл про нее и все время думал об этой женщине.
Сегодня она чувствовала себя счастливой от того, что впервые в жизни отправится на свадьбу, но ее сердце сжалось, когда она увидела коробочку из красного бархата, которую Бихтер оставила на кушетке, не открыв.
Коробочку открыл Аднан-бей, доставая украшение, которое можно было использовать как заколку или как брошь, он спрашивал Бихтер:
– Дорогая, наденешь ее на волосы?
Нихаль вышла. За столом сидела Пейкер, она была готова и звала мать, которая никак не хотела отпустить Катину. Несрин и Шайесте тоже наконец-то спустились. Бешир надел черный сюртук и нацепил красный галстук. Нихаль не понравилось, как был повязан галстук, и она одним-двумя прикосновениями поправила его.
– Пейкер-ханым, посмотрите, какой красавец мой Бешир, не правда ли? Он красивее всех нас!
Наконец все были готовы и ждали в холле Фирдевс-ханым. Нихаль украдкой поглядывала на Бихтер, рассматривала заколку, серьги, кольцо на ее руке. Несрин и Шайесте выносили коробки с ночными принадлежностями, чтобы погрузить их на баркас; мадемуазель де Куртон помогала Нихаль надеть чаршаф. Бихтер и Пейкер не могли надеть чаршаф из-за длинных платьев, поэтому они накинули манто. Всем уже не терпелось, и все звали Фирдевс-ханым, которая до сих пор не вышла из своей комнаты. Нихат-бей, которому было поручено успокоить Феридуна, стучал ей в дверь, жалуясь: «Ну отпустите хотя бы Катину, ребенок плачет».
Вдруг Бехлюль возвестил:
– Внимание! Дверь открывается!
