Дверь распахнулась, Катина остановилась, пропуская Фирдевс-ханым. Все застыли в ожидании. Сначала послышался шорох ткани, и вот на пороге появилась Фирдевс-ханым. Одновременно у всех вырвался возглас восхищения. Эта женщина, которая в последнее время сильно сдала и с каждым днем старела, словно сбросила десяток лет своей жизни, казалось, ее ослепительная красота вспыхнула в последнем усилии, прежде чем окончательно угаснуть. Узнать ее можно было с трудом. Маленький Феридун воскликнул:
– Мама!
Даже ребенок не мог произнести это ужасное слово «бабушка», а исправляя несправедливость и возвращая ей молодость, называл ее мамой. Словно не замечая, насколько сильное впечатление она произвела на окружающих в свои пятьдесят лет, она ступала легко и грациозно, несмотря на боли, которые до вчерашнего дня приковывали ее к длинной кушетке, будто даже их завуалировав своим волшебным искусством. На ней было платье, которое она и задумала: однотонная черная юбка, корсаж, подчеркивающий белизну груди и рук благодаря контрасту черного и красного; вырез на груди украшал букет из крупных алых роз.
Фирдевс-ханым извинилась перед всеми:
– Я заставила вас ждать, – и посмотрела на Бехлюля томным, укоризненным взглядом, который, казалось, шел из самой глубины темных глаз, словно хотела сказать: «Вот видите, я все еще молода и красива!»
Бихтер суетилась, покрикивала, отдавала распоряжения направо и налево:
– Несрин, чаршаф моей матери… Пейкер, Феридун будет спать в комнате у Нихаль, не так ли? Мадемуазель, прошу вас, проведывайте ребенка ночью время от времени.
Затем вдруг спохватилась, что забыла ридикюль:
– А где сумочка? Где моя маленькая сумочка?
Она оглядывалась, ожидая ответа. Все были заняты. Надевали чаршафы, Нихаль и Фирдевс-ханым, закреплявшие пече, не могли поделить зеркало, Пейкер, надевшая йельдирме, боялась испортить себе прическу тонким легким шарфом, Несрин и Шайесте, чтобы приколоть к волосам свисающие у них с пояса чаршафы, отошли от господ в самый дальний угол. Тогда Бихтер посмотрела на Бехлюля:
– Прошу вас, не посмотрите ли вы в моей комнате? Наверное, она осталась там.
Бехлюль побежал наверх. Когда он исчез в коридоре, Бихтер вспомнила еще кое-что и спрашивала сама себя:
– А перчатки? Положила ли я их в сумочку?
Теперь все спускались по лестнице, Нихаль прощалась, целуясь с мадемуазель де Куртон; Аднан-бей и Нихат-бей высунулись из окон, чтобы увидеть, как они будут садиться на набережной на баркас. Бихтер побежала за перчатками. Бехлюль искал сумочку среди разбросанной по комнате, развешанной на стульях и диванчиках одежды и белья.
– Вы не нашли? – спросила Бихтер. Затем вдруг заметила сумочку, упавшую на ковер:
– Вот же она.
Бехлюль поднял сумочку, но не отдавал, он смотрел на Бихтер.
– Завтра ночью, – сказал он.
– Да, завтра ночью! Отдайте сумочку, прошу вас, все уже внизу, что они подумают о нас, если заметят, что мы остались одни.
Отдавая сумочку, Бехлюль, поддавшись порыву страсти, распаленный ее словами о том, что рядом никого нет, рванул вперед и взял Бихтер за руки. Их губы сомкнулись, и они замерли в долгом изматывающием до головокружения поцелуе. Они готовы были прямо здесь, в этот момент, упасть друг другу в объятия. Вдруг скрип, они услышали скрип двери и, вздрогнув, отпрянули друг от друга. Бихтер бросилась в коридор, Бехлюль, собравшись с духом, последовал за ней. Проходя мимо двери мадемуазель де Куртон, Бихтер заметила, как дверь качнулась. Несомненно, это ничего не значило, должно быть старая гувернантка зашла в свою комнату.
Наступила долгожданная ночь. В доме все спали. С того момента, как Бихтер, обменявшись коротким поцелуем с мужем, закрыла межкомнатную дверь, возможно, прошли часы.
После ночи, проведенной в доме свадьбы практически без сна, в бурном веселье, после толпы и шума четверга она чувствовала себя разморенной. Она грелась в своей комнате, вытянув ноги к изразцовой печи. Вдруг сердце подсказало ей, что сейчас самый подходящий момент, чтобы пойти туда. Как была, в ночной рубашке, накинув на плечи только пелерину, она подошла к двери. Этой ночью, когда она поворачивала ручку двери, ничто не дрогнуло в ней, сердце билось ровно, словно то, что она делала, было совершенно естественным. Она взяла с собой ключ от комнаты, заперла дверь снаружи, она была уверена, что ее никто не слышал.
Когда она шла по коридору, в душе совсем не было страха. Ее невозможно было увидеть или услышать ни из холла, ни с лестницы, ни с нижнего этажа. Если бы она случайно встретила кого-нибудь в коридоре, у нее был готов ответ. Она собиралась сказать, что у нее бессонница, и она идет в библиотеку мужа, чтобы взять какую-нибудь книгу. Проходя по лестницам, холлу, она старалась не думать. Если бы она задумалась, заколебалась, возможно, она бы вернулась, а она не хотела возвращаться, она непременно должна была пойти туда. Ее влекло безволием лунатика. Она толкнула приоткрытую дверь Бехлюля. Он ждал ее.
