Первый вечер представлял собой семейную вечеринку. На нее были приглашены только родственники и несколько семей, с которыми близко общались. Вероятно, на этой вечеринке все веселились, Нихаль же не поняла, веселилась ли она. Среди гостей была полная молодая женщина, грудь которой вываливалась из корсета, она часами надрывала горло, подражая певицам, выступающим на театральных подмостках Кадыкёя[67], и только когда Пейкер села за пианино и сыграла танец пастухов, этому музыкальному деликатесу был положен конец. Оказывается, это было настолько забавное и любопытное зрелище, что даже слуги сгрудились у дверей, корчась от смеха. Еще была старуха, которая не могла сидеть на стуле и велела разложить ей специальный коврик на полу; когда молодая толстуха пела, она то и дело приговаривала в восторге: «Ох, дай Бог тебе долгой жизни! Вот порадовала!», потом, подзывая рукой девушку, которая видимо и была невестой, кричала ей:
– Драгоценная моя, хочу только из твоих рук! Проклятая старость! Приковала меня к месту…
Мать невесты время от времени поднимала с места Фирдевс-ханым и уводила ее в комнату, одна створка двери которой была закрыта. Исчезнув на пару минут, они возвращались, смеясь, нашептывая что-то друг другу на ухо.
В какой-то момент собрали ансамбль сазов[68]. Пейкер осталась за пианино, для Бихтер нашли уд, молодая толстуха спорила:
– Теф[69] я никому не уступлю!
Старуха, сидевшая на коврике, кричала:
– Найдите теф и для Фирдевс-ханым, если она не будет играть, я слушать не буду! – Затем, наклонившись к Бихтер, предупреждала ее, чтобы они не забыли спеть песню: –
Одна из матерей, раздосадованная тем, что забыли о ее дочери, говорила хозяйке дома:
– Дорогая, разве нет кануна?[71] Пусть Наджие тоже присоединится.
Для Фирдевс-ханым нашли теф, для Наджие – канун. Чернобровая и черноглазая пухленькая девушка встала, без приглашения подошла к играющим на сазах и оттуда обратилась к Нихаль:
– А вы разве вы не поете?
Нихаль не знала, что ответить.
Когда Бихтер начала играть на уде вступление, старуха закрыла глаза, покачиваясь из стороны в сторону, она бормотала что-то невразумительное. Играли в ритме макама сузинак[72]. Хозяйка дома и Фирдевс-ханым сидели рядышком и сдержанно пересмеивались, невеста, сев рядом с Нихаль, шептала ей на ушко:
– Пойдемте в другую комнату? Вам наверное скучно!
Между невестой и Нихаль завязалась беседа. Невеста шепотом в двух словах рассказывала Нихаль, кто есть кто в этой комнате: вот та толстая женщина влюбилась в офицера и сбежала с двумя детьми от мужа, а теперь офицер не хочет на ней жениться. У пухленькой девушки, которая сейчас пела, на следующей неделе помолвка. С владельцем особняка в окрестностях Чамлыджа…[73] Ее жениху еще восемнадцать лет, он еще не закончил школу, поэтому после помолвки они еще год будут ждать свадьбу.
Нихаль слушала растерянно, недоумевая, не отвечая. В стороне голос Бихтер, перекрывая другие голоса, начал петь:
–
Невеста после десятиминутного общения фамильярно перешла на ты и уже спрашивала у Нихаль:
– Сестра, а к вам приходят свахи?
Нихаль краснела и говорила:
– Не знаю. – Когда звучал куплет песни: «Если что и есть, то в опьянении», хозяйка дома снова подняла Фирдевс-ханым, старуха на коврике открыла глаза и затуманенным взором искала невесту:
– Бесиме, дорогая, где ты? Ты снова про меня забыла!
Невеста, не откликаясь, недовольно поморщилась:
– Пойдем в другую комнату. Здесь нам не дадут поговорить.
Проходя мимо комнаты, одна створка двери которой была открыта, невеста заглянула внутрь, потом сделала Нихаль знак рукой. Фирдевс-ханым прислонилась к кушетке, обняв одной рукой за шею мать невесты, положила ее голову к себе на плечо, обе, закрыв глаза, в полузабытьи вторили припеву:
«– Если что и есть, то в опьянении».
Невеста, смеясь, говорила Нихаль:
– Эти уже готовы.
Нихаль не совсем поняла, но чтобы не выглядеть дурой, решила не переспрашивать.
