Церемония в изложении Нихаль получилась яркой комедией, перед глазами Аднан-бея поочередно оживали сцены свадьбы во всей их нелепости и смехотворности. Нихаль разыгрывала спектакль с вдохновением художника, способного двумя штрихами вдохнуть жизнь в свое произведение, она встала перед отцом и изображала невесту, которая хмурила лоб и сдвигала брови, чтобы выглядеть серьезной.
– Вы только подумайте, вот так долго часами проходит целый день, а вы все дуетесь и дуетесь. Словно вы жалеете о том, что выходите замуж, и обижены на всех, кто пришел на вас посмотреть. А вот еще…
Нихаль покачала пальцем, строго, словно предостерегая, сказала:
– Есть и еще кое-что, и это столь смешно, сколь и отвратительно…
Она села на ковер, чтобы рассказать о старухе, сидевшей на коврике: закрыв глаза, медленно раскачивалась в стороны в такт мелодии саза, словно впадая в транс, и сдавленным голосом гундела:
– О, дай Бог тебе долгой жизни!
И эта женщина возьмет ее за руку, отведет в Калпакчиларбаши и будет ее расхваливать как товар, чтобы продать человеку, которого она до этого не видела и не знала.
Нихаль вскочила на ноги:
– Вы представляете, папа? Ни за что! – В ее нежном голосе прозвучали железные нотки.
Аднан-бей смеялся:
– Но доченька, не все же девушки находят женихов в Калпакчиларбаши.
– А где же они их находят? В Календере, Кагытхане, в Гёксу… – чуть было не вырвалось у Нихаль.
И хотя она и не спросила, но этот вопрос так напугал ее, что Нихаль побледнела. С самого начала, рассказывая об этой свадьбе, ей хотелось перевести разговор на Фирдевс-ханым, на них. Но тогда отец мог бы резко нахмурится и прервать ее: «Нихаль, не оставишь ли ты меня одного?» Чтобы не говорить о них, она придумала другое:
– Пожалуй, я вам признаюсь. Может быть только одна причина захотеть стать невестой: украшения! Ох, вы не догадываетесь, папа, но в тот день я пьянела от вида драгоценностей. Бриллианты, изумруды, рубины таяли, растворялись у меня в крови и кружили мне голову. У всех, у всех они есть. – Нихаль застенчиво покраснела, и прикрывая неловкость за свое признание милой улыбкой, заглядывая отцу в глаза, добавила: – Особенно у одной из них, вы знаете у кого, есть такой изумительный изумрудный гарнитур!
Ей словно не хватило воздуха, в горле встал комок, мешавший договорить, и она замолчала. Аднан-бей запустил пальцы в ее волосы, погладил ее по голове и растроганно произнес:
– Да, но для этого нужно стать невестой. Как только изменишь свое решение, дай мне знать, тогда и для малютки Нихаль найдется изумрудный гарнитур.
Нихаль рассмеялась:
– Ох, бедный изумрудный гарнитур! Как долго тебе придется ждать, чтобы попасть к малютке Нихаль!
Ее не обидело это условие, сегодня она была так счастлива тем, что помирилась с отцом, – она ни на что не собиралась обижаться, ни на это, ни на что-либо другое. Ей хотелось примириться со всеми, со всей жизнью. Ее способность любить раскрылась под влиянием какого-то неизвестного порыва, распустилась, как бутон навстречу солнечному свету и теплу. Она помирилась даже со своим пианино. Сегодня все в доме часами слушали вальсы Штрауса и кадрили Метры[78]. Она зашла к Бехлюлю попросить книгу. Мадемуазель де Куртон позволила ей читать некоторые романы при условии, что она покажет их ей заранее, и та одобрит. Под этим предлогом она задержалась в комнате Бехлюля на целых полчаса. Они болтали как старые добрые друзья. Она словно праздновала свое примирение с отцом.
Радость переполняла ее, она время от времени спрашивала себя: раз это зависело только от нее, почему же она не помирилась с ним раньше? Подражая мадемуазель де Куртон, она погрозила себе пальчиком:
– Теперь ты будешь вести себя примерно, правда, малютка Нихаль?
Но долго вести себя примерно не получилось. Однажды, когда этого никто не ожидал, между Бихтер и Нихаль, которые до этого ни разу не сказали друг другу грубого слова, вдруг вспыхнула вражда. Неправа была Нихаль, собственно говоря, каждый раз, когда в ней вспыхивало это чувство, похожее на ненависть, по отношению к Бихтер, она признавалась себе в этом. Для ненависти не было никакой причины, единственное, что она могла поставить в вину этой женщине, что та была женой ее отца. Но потребность несправедливо винить Бихтер во всех грехах была так сильна, что каждый раз Нихаль шла у себя на поводу. Ну уж нет, примириться с этой женщиной – это совершенно невозможно, они могут быть только врагами.
Однажды утром Нихаль вошла в кабинет отца, она улыбалась и прятала за спиной листок бумаги. Бихтер смахивала пыль с картин на стенах метелкой с перьями. Нихаль подошла к отцу и, продолжая улыбаться, показала издалека листок и тут же убрала его, словно боялась, что его вырвут его из рук.
– Что это, Нихаль?
Нихаль широко развела руки в стороны:
– Чудовищный счет!
