Нихаль не ответила, она словно задыхалась, эта последняя вспышка злости забрала все ее силы. Теперь ее нервы расслабились, она была абсолютно разбита, ей хотелось упасть и зарыдать. Аднан-бей подошел ближе и взял ее за руку, в глазах у него был не гнев, а сострадание:
– Доченька, зайди ко мне на минуту.
Вдруг она представила себя в комнате отца, с глазу на глаз с ним, как он будет говорить с ней немного строгим, немного журящим, серьезным тоном, давать ей наставления, которые еще больше ранят ее сердце; как она, чувствуя себя униженной, несчастной, сдерживая слезы, не находя в себе сил произнести ни слова в свое оправдание, будет мучиться от отчаяния у ног своего отца, который не хочет понимать печали ее несчастного сердца; она так живо вообразила эту картину и настолько испугалась, что вырвала руку, повернулась и убежала, ничего не отвечая.
Через пять минут Нихаль стояла в своей комнате одна, глядя в пустоту, которую раньше заполняла кровать Бюлента; как же она была несправедлива, теперь она понимала это и сожалела о том, что наговорила. Где ей найти силы теперь спуститься вниз, снова посмотреть в лицо этой женщине? Теперь она не находила ни малейшей причины, которая бы оправдала всплеск ее гнева, доказала бы ей самой, что правда не ее стороне. Ей было так стыдно за себя, что она не открыла дверь даже мадемуазель де Куртон, которая стучала, умоляя объяснить, что произошло.
Все, словно сговорившись, делали вид, что забыли об этом происшествии. Бихтер вела себя так, словно между нею и Нихаль ничего не произошло. Однако чувство раскаяния в Нихаль постоянно искало себе оправдание, и это подталкивало ее к тому, чтобы находить все новые поводы для враждебных выпадов, она то и дело взрывалась без причины и успокаивалась только тогда, когда несколькими неприятными словами выплескивала на Бихтер тот излишек злобы, который не могла удержать в себе.
Теперь мелкие стычки следовали одна за другой. Любое невинное замечание Бихтер она толковала в дурную сторону, во время обычной дружеской беседы вдруг начинала цепляться к ее словам и дерзко спорить с ней, могла перебить ее беседу с мужем резким, язвительным словом. Нихаль становилась невыносимой, злой, капризной девчонкой. Обиды на Бихтер иногда длились целыми днями. Однажды из-за того, что она увидела скрытый смысл в словах Бихтер, она швырнула салфетку и выскочила из-за стола. Иногда они договаривались вместе пойти на прогулку, и планы внезапно откладывались, поскольку Нихаль вдруг сказывалась больной. По самым неожиданным вопросам Нихаль вдруг вставала в оппозицию и постоянно ждала удачного случая, чтобы подвергнуть осмеянию слова Бихтер, выставить ее неправой, застыдить, и каждый раз, когда Бихтер отвечала спокойной улыбкой или сдержанным словом, Нихаль видела, что снова вышла побежденной из этой борьбы, и становилась совсем невыносимой.
Бихтер считала, что у Нихаль начался переходный возраст. Она сдерживала себя, постоянно подавляя свое волнение, и позволяла себе занимать по отношению к Нихаль только оборонительную позицию. Она выбрала себе роль терпеливой матери, которая воспитывает больную дочь. Однажды она попросила мужа:
– Малейшее ваше вмешательство приведет только к тому, что этот кризис будет длиться вечно. Дайте-ка мне слово, обещайте, что не будете вмешиваться.
Аднан-бей сознательно держался подальше от того, что происходило вокруг. Иногда, с трудом сдерживая себя, чтобы не вмешаться в спор, который происходил при нем, он стискивал зубы и отгораживался газетой.
Для Бихтер жизнь превратилась в ад. Даже в самые спокойные, в безопасные моменты ей приходилось быть настороже. Из-за того, что она постоянно пребывала под пристальным контролирующим взглядом этой девочки, которая только и ждала ее промаха, из-за которого можно было бы затеять ссору, она находилась в постоянном напряжении. Однако с тех пор как начался этот кризис, больше всех страдала Нихаль. Эти вспышки раздражительности были словно непреодолимые приступы лихорадки, поджаривающие на медленном огне ее несчастную больную душу. Во время очередного приступа она словно становилась одержимой и как в пьяном кураже теряла способность думать, а затем, когда выходила из этого состояния, как обессилевшая птица, напрасно бьющаяся о прутья клетки, с потрепанными нервами, дрожащими бескровными губами, мучительным комком в горле, головной болью, начинающейся на затылке и расходящейся к вискам, она находила себя очнувшийся от бредового приступа, все детали которого вспоминались ей четко и ясно. Стыдясь этих воспоминаний, она скрывалась в своей комнате, словно пыталась спрятаться от осуждения, которое видела у всех во взглядах, запирала дверь и там в одиночестве, с расширившимися зрачками, сведенными судорогой пальцами, хотела разорвать себя на части, уничтожить.
