Эти стонущие звуки, музыкальные касыды, сочиненные языком, сотканным из слез по неописуемым страданиям несчастной человеческой жизни, проходя по больным нервам Нихаль, словно заражаясь ее отравленным духом, приобретали другой смысл, выражая тонкую печаль, похожую на капли милосердных слез, капающих на могилу с грустно улыбающихся ночных небес. Нихаль забывалась, с сжатыми губами, сухими глазами, она целиком погружалась в черные нотные знаки, которые она смутно различала, без единой живой мысли во взгляде, словно высушенном жалобами, слетающими с языка нот, она отдавалась течению волн сновидений о смерти, пропуская смерть через себя.
Особенно часто Нихаль играла одну прелюдию Шопена, и когда она, прикрыв глаза, играла наизусть ее сложную часть, она видела белую ночь в своей душе, окутанные в саван горизонты последней ночи жизни. В этой мелодии, неизвестно почему, была такая сила вдохновения, что когда бы она ее ни играла, перед ее взором рождалась белая ночь, окутывающая саваном всю Вселенную, ночь, состоящая из темноты и света, туч и солнц, но это была мертвая ночь мертвого мира.
Белая, белая, белая! У этой ночи были большие высокие деревья, они поднимали белые верхушки и встряхивали белыми ветвями. Среди гордых гор из сгрудившихся белых облаков вздымалось море стремящимися ввысь волнами, разбрызгивающими белую пену их белых волос. Прямо над ними белая луна за застывшим в падении снежным водопадом. Среди всей этой белизны носились белые тени, облака, окутывающие этот белый мир черным дыханием смерти, и полная тишина, царящая вокруг, ни тонкого пения в облаках, ни легкого шелеста в волнах, ничего, ничего нет, только над этой мертвой ночью голос издалека, неизвестно откуда, неизвестно чей, может, голос существа потустороннего мира, причитающий над жизнью всего сущего, и, наконец, последний напев, льющийся, словно целительный нектар на скрытых под саваном людей в день Страшного суда.
И как единственного свидетеля этой последней ночи она видела себя на пугающем берегу этого замерзшего от снега пейзажа, в длинных белых одеждах, сливающихся с белыми волнами белого моря. Одна, совсем одна в этом мертвом мире. Разве сейчас это не так? Одна, совсем одна. Она вздрагивала от того, что сон был так похож на явь, и хотела стряхнуть с себя утешение, которое давала музыка, одновременно исцеляя и убивая.
Ее нервам, оцепеневшим, агонизирующим, чтобы вновь обрести жизнь, нужно было встряхнуться, вымотаться до предела. Вдруг только что стонущий инструмент начинал неистовствовать, безумствовать. Последние печальные ноты не успевали испустить свой последний вздох, как следующая часть взрывалась ураганами, в стремительных пассажах душила остатки этих печальных мотивов в жутком грохоте.
Нихаль хотелось одуреть от этого шума, потерять способность думать, чтобы вообще больше не думать; потом, выходя из этого сражения усталая, бледная, задыхаясь, она поворачивала голову и наталкивалась на встревоженный взгляд гувернантки, наблюдающей за ней. Каждый раз во время этих приступов музыкальной лихорадки та осторожной тенью проникала в комнату и садилась неподалеку.
Она смотрела на Нихаль полным сострадания взглядом, словно желала сказать: «Несчастное дитя, ты убиваешь себя». Да, эти приступы лишали сил слабое дитя, как выматывают внезапные скачки температуры, всегда сопутствующие безжалостному недугу. В утешительности этой музыки было предательство пьянящего напитка, отравляющего жизнь.
Тогда она звала Нихаль, начинала ей читать что-нибудь радостное, утешительное, но Нихаль от этого становилось только хуже. Она просила у гувернантки такие книги, которые позволили бы ей думать о смерти. Она возражала гувернантке:
– Умереть, умереть, сейчас я хочу только этого.
Однажды Шайесте прибежала к Нихаль с невероятной новостью. Она услышала, что Фирдевс-ханым надолго переедет на ялы. Доктора говорят, что у них на ялы сырость, поэтому у нее колени болят, думали-думали и решили, что она поживет у нас на ялы.
Пока Шайесте с бесконечными подробностями пересказывала эту новость, Нихаль слушала молча, не двигаясь, с остановившимся растерянным взглядом, как человек, который услышал что-то из ряда вон выходящее. Когда Шайесте закончила, она ничего не ответила.
Неужели это возможно? Это решение она воспринимала как действие, задуманное специально против нее. Значит, отныне Нихаль обречена жить в одном доме бок о бок с Фирдевс-ханым. Но она ненавидела эту женщину, особенно после той свадьбы она смотрела на нее как на существо из другого теста, не похожее ни на одну из других, известных ей женщин. Это невозможно, она не допустит этого! Она приняла решение, теперь она выступит и против отца, она будет бороться изо всех сил.
Нихаль не откладывала на потом то, что задумывала; если появлялась причина для ссоры, она тут же ее использовала. Оставив Шайесте, она встала, спустилась вниз, но была вынуждена остановиться в холле.
