– Это я-то проиграл? Давай переиграем!
Все были против. Аднан-бей помог Нихаль встать и повел ее к дому, сражение закончилось. Бюлент бежал вприпрыжку перед ними, подтягивал к земле ветки над дорогой и отпускал их так, чтобы снегопад обрушивался на отца и Нихаль.
Аднан-бей осторожно, словно опасался произнести то, что должен был сказать, спросил Нихаль:
– Нихаль, мадемуазель де Куртон тебе что-нибудь сказала?
– Нет! – Нихаль замерла, она вдруг вспомнила, как вчера ей показалось, что старая гувернантка хотела ей что-то сказать, очевидно между вопросом отца и этим обстоятельством была связь.
Они остановились. Впереди их поджидал Бюлент, он уже притянул ветку и ждал подходящего момента, чтобы отпустить ее.
– Она собиралась попросить у тебя разрешение уехать.
– Но я же отпустила ее сегодня утром…
– Нет, речь не об этом, Нихаль, не о сегодняшнем дне. – Аднан-бей замялся. – Мадемуазель де Куртон говорит, что очень устала. Ей хочется поехать домой, поближе к родным… Понимаешь, Нихаль?
Нихаль отлично все понимала. Не отвечая, с глубокой печалью на сердце она опустила глаза. Бюлент, стоявший поодаль, спросил:
– Как это, папа? Кто? Кто? Мадемуазель де Куртон? Этот старый попугай! Наконец-то она собралась восвояси?
Нихаль, вытирая слезинки, одернула Бюлента:
– Бюлент, я запрещаю тебе так отзываться о женщине, которая всегда нам была вместо матери.
Бюлент расхохотался:
– Да, но ей ты не сможешь запретить быть старым попугаем! – Он отпустил ветку и, отряхиваясь от снега, повернулся и помахал вслед воображаемому старому попугаю, наконец отправляющемуся в родные края: – Счастливого пути, мадемуазель! Передавайте привет от меня своим родственникам!
Бюлент помчался вперед, не желая слышать ответ Нихаль, но у Нихаль и сил отвечать не было.
Она ничего не могла сказать своему отцу, за спиной она слышала шаги Бехлюля и Бихтер. Не поворачивая головы, не поднимая глаз, она пошла вперед, Аднан-бей следовал за ней.
Нихаль говорила про себя:
«Бедная мадемуазель!» – Повторяя эти слова словно рефрен, она размышляла. Она думала, что усталость гувернантки – просто предлог, а желание ее уехать к себе домой – всего лишь выдумка. Бихтер всегда ее недолюбливала и не могла этого скрыть. Считала, что это она подталкивает Нихаль к ее отвратительным выходкам. Сколько раз Бихтер намекала на это старой деве. Ее присутствие в доме раздражало Бихтер. Несомненно, это ее рук дело. Когда-нибудь она должна была сказать своему мужу: «Избавьте меня наконец от этой женщины». Они забыли о самоотверженности этой несчастной, которую она проявляла на протяжении стольких лет; Бихтер, должно быть, заставила мужа поверить, что покой в доме настанет только тогда, когда старая дева покинет Нихаль. Ей деликатно намекнули и, видимо, дали возможность самой попросить разрешения уехать – пусть утешается тем, что ее не прогоняют, как нерадивую прислугу.
А этот человек, господи! Как же он не видит, не чувствует, что, если у его дочери вот так, по одному, отберут всех, кого она любит, она не сможет жить, у нее не будет сил жить в полном одиночестве!
Нихаль снова стало холодно. Она уже не чувствовала тепла солнца, только что согревающего ее, она только чувствовала ту каплю, которая упала ей за шиворот, когда она спустилась в сад. Эта замерзшая капля все росла, росла и словно бы становилась ледяным озером, сковывавшим холодом все ее тело.
И они еще будут говорить: «Из-за тебя отец несчастлив!» Но это они делают ее несчастной. Она не знала, кто, как, зачем, но вот результат – она несчастна! А сегодня несчастнее, чем когда-либо прежде. Значит, теперь от нее, от ее слабого сердца ждут ужасной жертвы. Значит, если она заплачет, если будет протестовать, они скажут ей: «Ты делаешь отца несчастным!» Ох, а кто из них на самом деле несчастен?!
Она медленно шла рядом с отцом, ковыряя мыском ботинка снег, оставшийся на дороге в виде маленьких островков, не поднимая глаз, молча. Она хотела было проявить стойкость и, собрав последние силы, как можно мягче, нетребовательно, выпросить разрешение для мадемуазель де Куртон: «Оставьте хотя бы ее, – собиралась она сказать. – Подумайте, если она уедет, какая бездонная пустота образуется в моей жизни. Посмотрите, вокруг меня нет никого, кто бы любил меня, все покидают меня по очереди. Сначала Шакире-ханым и Джемиле, они стали чужими. Потом Бюлент, его сердце больше мне не принадлежит, он все время теперь на стороне тех, кто меня не любит. А теперь, теперь мадемуазель де Куртон… Но, папа, кто будет ухаживать за мной, когда я заболею, кто будет мне другом в моем одиночестве? Смотрите, только от одной этой мысли мне уже холодно. Ох, теперь в этом доме мне всегда будет холодно. Они уезжают, и с каждым из них словно уходит частичка нашего дома. Вы этого не понимаете, но я это чувствую. Весь этот дом с изменившимися комнатами, с изменившимися холлами становится другим, словно жизнь уходит из него по каплям, на его месте проявляется лицо другого дома».
