Думая так, она представляла лицо Фирдевс-ханым, чрезмерно накрашенное, с его фальшивой молодостью, скрывающей разруху под слоем румян. Словно именно это лицо и было новым лицом чужого дома, заслонившим, выдавившим из старого дома его прежний дух.
Но ничего этого она отцу не сказала. Она приняла свое поражение и не видела смысла защищаться, отстаивать свои права, да и сил не было возражать. Зачем что-то говорить? Какой в этом смысл? Что бы она ни сказала, что бы ни сделала, все равно ее никто не услышит. Все будут повиноваться той женщине. Теперь ей это стало совершенно ясно. Отец всего лишь игрушка в ее руках, и эту игрушку используют как оружие против нее. А ведь ее отец неплохой человек, она в этом уверена. Он любит свою дочь и убивает любя.
Почему так? Этого она не знала, да ей было все равно. Раз от нее ждут жертвы, она пожертвует всем и собой тоже. Теперь они гуляли в другой части сада, шли другой дорогой, ведущей к вилле. Нихаль видела издалека Бехлюля и Бихтер у дверей виллы. Прежде чем приблизиться к ним, она подняла глаза на отца, в ее взгляде была полная покорность судьбе, она сдалась:
– Папа, когда она уезжает? Разве она сегодня не вернется? Сегодня вечером мы собирались вместе на прогулку.
В этом вопросе были заключены все сетования ее маленькой страдающей души. Аднан-бей ответил:
– Сегодня вечером она вернется. Она уедет, когда ты ее отпустишь. – Нихаль снова опустила глаза. Аднан-бей секунду помолчал, потом добавил: – Хочешь, я найду для тебя другую гувернантку, Нихаль?
Нихаль вдруг вскинула голову:
– О, в этом нет необходимости, раз уж к нам приезжает Фирдевс-ханым.
Эта фраза вырвалась у нее непроизвольно, она отвернулась от отца и вдруг побежала, Бехлюль и Бихтер ждали ее у двери виллы. Нихаль, в упор глядя на Бихтер, сказала:
– Бехлюль-бей, вы знаете, мы прогоняем мадемуазель де Куртон.
Потом схватила Бехлюля за руку и силой потащила его за собой. Они вместе поднялись по высоким лестницам ялы, Нихаль все еще держала Бехлюля за руку. На самом верху Нихаль, задыхаясь, остановилась, отпустила руку Бехлюля и выдохнула: «Вот», словно одно это короткое слово поясняло все: это событие, ее жертву, всю глубину катастрофы.
Затем рукой, одним резким движением развернула табурет у пианино, села на него, повернувшись к Бехлюлю лицом, сложила руки в замок на коленях и продолжала, быстро-быстро нанизывая слова:
– Ну вот, теперь вы можете быть довольны мною. Я ни разу не возразила. Посмотрите, в моих глазах нет ни слезинки. А между тем вы знаете, на этот раз это важнее всего, обиднее всего… Я никогда не думала, что такое возможно, настолько это жестоко, даже если бы передо мной поставили задачу найти то, что меня убьет, я бы до такого не додумалась, настолько дико это выглядит. А они нашли, сегодня они просто поставили меня перед фактом. Сказали, что она уедет. Хорошо, пусть уезжает, понимаете, пусть уезжает, вот и все! Еще, что еще они захотят от меня?
Она смотрела сухими глазами на Бехлюля. Бехлюль, несмотря на всю свою философию безразличия, растерялся под впечатлением от этой ужасающей муки. Ему было очень жалко эту девочку:
– Дорогая моя, малютка Нихаль! Знай, я тебе очень сочувствую.
С коротким сухим смешком Нихаль ответила: – В самом деле сочувствуете? Но почему? Разве это все не детские капризы? – Затем, оставив иронию серьезно добавила: – Сказать вам правду? Сейчас я получаю от этого удовольствие. Вы не представляете. В этом горьком самопожертвовании было удовольствие.
Бехлюль, не в силах справиться с жалостью, сказал дрожащим голосом:
– Нихаль, поверь, мы с тобой будем добрыми друзьями, всегда…
Нихаль протянула руку:
– Постойте, раз так, я разрешаю вам сделать то, что раньше не позволяла. – Она показала на кончик брови. – Вы хотели поцеловать меня сюда? Раз уж вы будете для меня таким хорошим другом, старшим братом, садитесь здесь, ближе. Я буду играть вам на пианино, да, часами, буду играть то, что вам нравится, все что захотите. – Нервными руками она высыпала перед Бехлюлем нотные тетради, которыми были завалены верх пианино и пюпитр: – Пусть все знают. Они убивают Нихаль, но она все равно…
Она не договорила, с грохотом отбросив крышку пианино, заиграла, и по всему дому дерзким хохотом разнесся суматошный галоп из оперетты «День и Ночь»[81].
У Бехлюля, как у завсегдатая и верного поклонника Тепебаши, был список излюбленных произведений, включающий самые веселые, самые заразительные мелодии, все их он знал наизусть. Выбирая из наваленных перед ним нот, он по очереди ставил их перед Нихаль: «Гран Виа»[82], «Гренадер»[83], «Маскотте»[84], «Перикола», «Разбойники»…[85] Залихватские песенки, в безудержном веселье перегоняя друг друга, душили дом в жизнерадостном, бьющем ключом, кипучем канкане, и Бехлюль то подсвистывал, то подхватывал припевы, которые остались в его памяти, и, каждый раз наталкиваясь взглядом на бледный тонкий профиль Нихаль, сбивался с ритма. Слушая эти мелодии, напоминающие ему его былые безумные развлечения в Бейоглу, он думал.
