Он думал, что всю зиму провел так далеко от всего этого. Бехлюль слушал Нихаль, и его воображение рисовало потоки льющегося света, водопады волшебных красок, ему виделась театральная сцена «Одеона», он проносился в сумасшедшей кадрили по танцевальному залу «Конкордии», оголенные плечи, руки, малюсенькие изящные туфельки из белого сатина мелькали у него перед глазами. Как же он соскучился по всему этому! Его жизнь должна вертеться в этом дивном волнующем мире. Как же так случилось, что все эти нескончаемые вечера длиннющей зимы он продремал в кресле на этой угрюмой дряхлой ялы, как старый больной кот, что прячется на печи от холода.
Конечно же, он любил Бихтер, никогда раньше он не испытывал более глубокого и длительного чувства. Несомненно, это его первая и последняя любовь. Но неужели это так и будет продолжаться: одни и те же свидания, одни и те же признания, сказанные в одни и те же часы, одни и те же поцелуи с одними и теми же клятвами верности, словно монотонная семейная жизнь; и так до самой смерти?
Все удовольствия этой любви ему уже приелись, и постепенно ему захотелось чего-то нового, иного. В первые недели они постоянно тряслись от страха, вздрагивали от каждого шороха. Пока они не принадлежали полностью друг другу, пока в их любви были опасности, которые нужно было устранять, препятствия, которые нужно было преодолевать, в них пылал огонь желания обладать свой мечтой. Но потом, когда от этой любви уже нечего было ждать, начались однообразные любовные часы, похожие своей банальностью на предсмертные муки. Ни ненасытного желания, которое, как им казалось, они испытывали, ни сердечного трепета, ни мучений, ни слез, ни переживаний, ни изматывающих ссор, когда после примирения страсть разгорается с новой силой, короче говоря, не осталось ничего, что бы постоянно подпитывало их любовь, они даже не ревновали друг друга…
Бехлюль – в противоположность тому, как он ее себе представлял, – находил в Бихтер мягкую, податливую женщину. Она приходила в его комнату как по расписанию, и это оставляло в душе Бехлюля неприятный осадок. У них даже не было времени соскучиться. Бехлюль, хотя это было и не очевидно, иногда ловил себя на мысли, что в руках Бихтер он стал чувствовать себя на месте женщины. Это к нему в комнату приходили, ему назначали свидания, им наслаждались, когда появлялось желание. Он не мог бы дать этому определение, но в этой любви проскальзывало что-то унизительное для него, и в глубине души, так глубоко, что он не признавался в этом даже самому себе, у него поселилось раздражение по отношению к Бихтер.
По его собственному выражению, в этой прекрасной женщине отсутствовала пылкость страсти. Бихтер подходила к любви с практической позиции, она соглашалась на все непомерные желания Бехлюля, словно сдавалась на милость победителя, и, возможно, то, что она считала самопожертвованием, оборачивалось против нее, позволяло судить о ней пренебрежительно, ее можно было обвинить в заурядности, в доступности. Бехлюлю ни в чем не отказывалось, ни одно его желание не считалось чрезмерным. Между тем как истинное удовольствие он получал тогда, когда ему оказывали сопротивление, заставляли умолять, добиваться желаемого, выстраивая перед ним тысячи непреодолимых преград.
Однажды ночью он решил напоить Бихтер, он был уверен, что она на это никогда не пойдет. Он надеялся, что Бихтер будет возмущаться, противиться, ни за что не согласится на это. И тогда Бехлюль доведет ее до высшей точки наслаждения, добьется того, что она опьянеет от любви. Однако вопреки здравому смыслу Бихтер согласилась с покладистостью обычной уличной женщины, и Бехлюлю сразу расхотелось поить ее, а сама затея показалась отвратительной. Это так и осталось между ними как шутка, которая ничем не закончилась. Но в душе Бехлюль злился на Бихтер, что даже тут она не дала ему проявить себя.
На самом деле Бехлюль досадовал на Бихтер, потому что не мог ее по-настоящему уважать. Чтобы мужчина по-настоящему любил женщину, он должен ее уважать. Даже испытывая сильную страсть, даже если женщина ради него поступилась своей честью, он не преминет поставить ей это в укор. И хотя Бехлюль старался не особенно копаться в своих чувствах, в конце концов он стал видеть в Бихтер женщину, которая легла в чужую постель, сбежав от брачного ложа супруга, и по ночам, свернувшись в кресле при свете огня печи, рассеянно размышляя над сентенциями Поля Бурже[86], безжалостно препарирующего женщин, он одновременно и ждал, и боялся прихода Бихтер.
Если бы Бихтер на него обиделась, если бы несколько недель, да, всего лишь пару недель они были бы в ссоре, если бы Бехлюль в течение многих дней искал удобного случая, чтобы увидеть ее наедине и вымолить у нее прощения, если бы потом, обливаясь слезами, они бросились друг другу в объятия, тогда – он полагал – он бы не думал то, что думал сейчас.
