Последние дни этой любви, которой хватило на один сезон, Бехлюль провел в непрестанной внутренней борьбе: его чувства еще не определились настолько, чтобы он открыто признался себе, что эта любовь ему приелась, но он уже находил все новые и новые недостатки у любимой женщины; те чудесные воображаемые цветы, свежестью которых манила его эта любовь во время ее зарождения, увяли и обтрепались; все те причины, которые он выдумывал для того, чтобы полюбить, теперь становились оправданием для того, чтобы не любить.
В глазах Бехлюля Бихтер все еще была той прекрасной необыкновенной женщиной. Ее манера одеваться, говорить, осанка, то, как она раскрывала веер, прикалывала пече, двумя изящными жестами искусно поправляла прическу, полностью меняя свой образ, эта ямочка в уголке губ, которая появлялась, когда она расцветала в улыбке, то, как самое заурядное слово в ее устах обретало поэтическое очарование, все эти тысячи, казалось, ничего не значащих мелочей все еще производили на него то же впечатление, что и при первой встрече. Она по-прежнему имела власть над ним, и он точно знал, что всегда будет желать эту женщину. Но то, как легко родилась эта любовь, легко продолжалась, в этих безопасных, без происшествий, спокойных занятиях любовью, в тишине этого счастья оставалось столько долгих, пустых часов, что невольно было время задуматься.
Каждый раз, когда он ловил себя на этих мыслях, он вздрагивал, ему не хотелось об этом думать. Когда в любви сердце замолкает и вмешивается разум, любовь становится похожей на больного ребенка, в теле которого вместо крови бродят ядовитые лекарства. И Бехлюль, чтобы не отравлять этого желанного ребенка ядовитыми лекарствами, отгонял от себя неприятные мысли.
Сколько раз, раздумывая об этом, он винил Бихтер в том, что их любовные отношения так легко начались, так легко продолжались. Ее первое падение, то, что она так неожиданно легко сдалась ему тогда, однажды вечером в его комнате, стоило ему лишь поманить ее парой слов, он расценивал как преступление, которому нет оправдания. Бихтер не дала Бехлюлю ни малейшей возможности проявить свои способности обольщения. Он вдруг нашел себя с Бихтер, в ее объятиях, как артист, который только что вышел на сцену, а ему уже аплодируют, хотя он даже и не начинал еще показывать свое искусство.
Женщина, которая так легко упала в его объятия, с той же легкостью продолжала дарить ему любовь. Даже те недолгие мучения совести, которые последовали за первым падением, в глазах Бехлюля выглядели плохо отрепетированной комедией, которую еще не отыграли, а занавес уже упал. С тех пор Бихтер словно не чувствовала низость этой любви, ей было не стыдно за свое падение. Однако и низость, и стыд вместо нее испытывал Бехлюль. Сколько раз в ее объятиях ему хотелось стряхнуть ее руки и сказать ей: «Неужели вы не чувствуете, как низко то, что мы делаем». Он оправдывал себя, и причины, по которым он себя оправдывал, становились веским поводом переложить вину на Бихтер. Эта женщина пришла и взяла его, и все еще продолжала приходить и брать, а себя он видел лишь невинным орудием преступления, случайно оказавшимся под рукой.
Вот так, когда его мозг был занят выяснением, на ком же лежит ответственность за эту запретную любовь, он вдруг ловил себя на мысли, что он несправедлив, и находил оправдание, которое должно было защитить его любимую от подобных обвинений:
– Ох уж эти мужчины! Вечно они недовольны; когда им надоедает женщина, сначала они находят выход в том, чтобы обвинить ее во всех грехах этой любви, а потом еще и ищут повод унизить бедняжек, выявляя их изъяны и недостатки, чтобы навесить на них самих вину за то, что их не любят.
Между тем отказаться от Бихтер было бы непозволительной глупостью. Он считал эту женщину райским нектаром, настолько сладостным, что, даже утолив жажду, он не сможет оторваться от него. Он был уверен, что в ту минуту, как он ее потеряет, он снова ее захочет. Бехлюль в этой любви был как больной доктор, который сам себе измеряет пульс, отслеживая ход болезни. Но болезнь продолжала развиваться, как кипящая лава в жерле глубокого вулкана, готовая в любой момент предательски вырваться наружу.
