Он ставил в укор Бихтер даже то, что у нее была такая мать, как Фирдевс-ханым. Эта женщина, слывшая когда-то первой красавицей в избранном стамбульском обществе, была нелепа в своих уродливых потугах сохранить ускользающую молодость, в глазах Бехлюля она выглядела такой нелепой, нелепой отталкивающей нелепостью; казалось, эта последняя представительница семейства Мелих-бея затмила его блеск, как при солнечном затмении на небеса слой за слоем наплывают облака, и тень от этих облаков набежала и на лицо Бихтер. Когда он смотрел на мать, он словно видел дочь в будущем. Его преследовала навязчивая картина: Бихтер лежит на шезлонге, вытянув ноги, чтобы облегчить боль в коленях, и пожимает руку юнцу с только что пробивающимися усиками. Заигрывания Фирдевс-ханым, отравленной навязчивой мыслью о своей неувядающей красоте, ее больная фантазия, эти ее смехотворные наряды были столь жалким напоминанием о бессмысленно растраченной молодости, что, наблюдая эту комедию, хотелось плакать.
Бехлюль чувствовал на себе преследующий взгляд этой женщины, женщины, которая стискивает зубы, чтобы не кричать от боли в коленях, видел ее белокурые волосы, взбитые подушкой, обнаженные дряблые руки в этом странном черно-красном платье, и находил такое разительное сходство между ее глазами и глазами Бихтер, что не мог удержаться и не представить себе дурно накрашенное лицо Бихтер, которой перевалило за пятьдесят.
Порой он думал, что есть и его вина. Он вел себя в этой любви как неумелый мальчишка, приобретающий первый опыт любовной страсти. Он тоже мог бы что-то сделать, чтобы вытянуть эту любовь из ее вялого течения, по крайней мере придать ей волнения и остроты переживаний, которых ему не хватало. А в результате он раскис и провел это длинное зимнее время в спокойной любовной спячке, зарывшись головой в мягкие подушки семейного ложа.
Нихаль играла без перерыва, доиграв одну пьесу, она захлопывала ноты и сбрасывала их на ковер, иногда она откладывала не понравившуюся ей вещь и принималась за другую. Каждый раз, когда перед ней не оказывалось нот, она, не поворачивая головы, обращалась к Бехлюлю:
– Следующую!
Да, всю зиму он провел в спячке. Он смотрел на профиль Нихаль и задумывался, его взор затуманивался, и тонкое лицо Нихаль словно взлетало, расплываясь в дрожащей дымке. Витая в своих мыслях, он рассеянно подсвистывал мелодиям, которые она играла. Вдруг он встрепенулся. Что это?
– Нихаль, что это? Что ты сейчас играешь?
– Откуда мне знать? Это вы сейчас поставили.
И Нихаль, продолжая играть правой рукой, левой показала на обложку нот. Бехлюль наклонился:
– Ах вот, оно что!
Эту веселую песенку год назад распевал весь Бейоглу, впервые ее исполнила на сцене «Конкордии» одна голландка. Бехлюль тогда специально заказал эти ноты. И сейчас, когда Нихаль играла эту мелодию, Бехлюль видел себя в «Конкордии» в охваченной бешеным восторгом толпе. На сцене была Кетте, та кокетливая голландка: накрутив себе на голове из белокурых волос нечто, напоминающее кошечку, и демонстрируя свои мелкие белоснежные зубки в игривой улыбке, она лихо распевала откровенные куплеты песенки весьма вольного содержания; задорно помигивая, она снисходительно бросала призывные взгляды в толпу оголтелых поклонников, страстно ждущих, как бы урвать кусочек от ее свежести и красоты, и эта толпа, захваченная призывными многообещающими взглядами юной девы, разевая рты, высушенные огнем распалившейся страсти, с возбужденным воем, распирающим грудь, подхватывала вместе с ней припев. Казалось, во время этого припева девушка на сцене, только что завлекавшая своей изящной кошачьей головкой, наконец-то сжимает эту оголтелую, ревущую, обезумевшую от страсти толпу в объятиях, так что кости хрустят.
Между тем все говорили о добропорядочности этой девушки. Ей не давали больше шестнадцати лет, о ее жизни выдумывали всевозможные небылицы. Поговаривали, что ее отец, моряк, пропал без вести в открытых водах у берегов Австралии. Мать – честная вдова, возила дочь выступать на небольших сценах крупных городов. Слава Кетте, которой удавалось сохранить чистоту лилии, плавающей на поверхности и не замаранной грязью сцен, не давала покоя этим людям из высшего общества, привыкшим всегда легко получать желаемое, и доводило их до безумия в желании обладать ею. Даже самые пресыщенные, уставшие от того, что им все легко дается, те, кто считал «Конкордию» непрестижным местом и считал появление там ниже своего достоинства, в ту зиму принесли сюда свой вдруг разыгравшийся аппетит. Однако обещания она раздавала только со сцены, и все эти люди с бессилием волны, разбивающейся о неприступную каменную стену, толпились у подножия этой презираемой сцены. Всего несколько раз она позволила пригласить себя на ужин, но только вместе со своей матерью, худые плечи которой под старым траурным платьем демонстрировали лишения бедной убогой жизни.
