Бехлюль улыбнулся Бихтер, словно хотел провести капризного ребенка. Вдруг от его собственного голоса, от этой расчетливой лжи его бросило в холод, он осекся и замолчал. В той еле заметной ямочке в углу губ, в которой у Бихтер обычно дрожала улыбка, теперь замерла горькая усмешка разочарованной в своих надеждах женщины. Бихтер сердцем почувствовала, что этот человек, притворно улыбающийся ей, этот голос, пытающийся найти себе оправдание, – все ложь, она поняла это с чуткостью женщины, которую начали обманывать, но которая не может перестать любить. За что эта ложь? Зачем она? Она не знала, но была уверена, что он ее обманывает, она это ясно читала по глазам Бехлюля.
В самой глубине души ей было так мучительно больно, словно ее резали по кусочкам, она нашла излишним что-то добавлять или требовать объяснений. Она не ответила, но во взгляде ее ясно читалось: Ты лжешь! Бехлюль хорошо понял, что означает этот взгляд, и чтобы выбраться из одной лжи, придумал другую:
– Сказать тебе правду, Бихтер? Я убегаю из-за Нихаль, на самом деле из-за нее… Представь, скоро вернется ее гувернантка, и тут начнется светопреставление. Я знаю, Нихаль копит злость на потом. Кроме того, если уж говорить откровенно, я немного сочувствую Нихаль. Ты же знаешь, я так не люблю разбирательств. Лучше держаться подальше от этого скандала.
Бихтер слушала молча, она была мертвенно-бледна. Бехлюлю захотелось поскорее закончить эту речь, в которой он уже начал увязать:
– Ну а потом, кто знает, может ночью, когда никто не услышит…
Он не закончил, оба вздрогнули, услышав издалека голоса ссорящихся Несрин и Шайесте. Шептаться в холле было непростительной неосторожностью. Бехлюль добавил громким голосом:
– Не могли бы вы, йенге, попросить девушек, пусть они перед сном разожгут в моей комнате огонь, может я решу вернуться ночью…
Наверху играла Нихаль. Бихтер стояла растерянная, оглушенная, не в состоянии думать и анализировать, что же сейчас произошло, что это было, что в одночасье вырвало ее из спокойного ощущения счастья и отбросило к страшным мукам, она слышала только звуки пианино, которые катились на нее с грохотом рухнувшего ей на голову мира. В затуманенном мозгу звучал только один вопрос: «Значит, уже началось вранье?»
В эту минуту она не помнила ни одной детали этого короткого разговора; даже если бы она очень постаралась, она не смогла бы ничего вспомнить. Только ложь, ложь, которую она отчетливо читала в глазах Бехлюля.
Потом, пока под звуки бравурной музыки, проносящиеся ураганом у нее над головой, она медленно отряхивала с себя осколки этого разрушившегося мира, постепенно застилавшие ей мозг облака стали рассеиваться, и на горизонте стали проявляться отрывочные воспоминания. Стоя здесь, она заново переживала каждый мучительный момент этого короткого разговора, длившегося всего две минуты, в голове звучал лживый голос Бехлюля, в сердце болью отдавалось каждое его лживое слово. Значит, он сочувствует Нихаль – сказать это, значит осудить Бихтер.
Потом, когда мысли прояснились, стали всплывать более далекие воспоминания, мелкие замечания, которые он отпускал во время свиданий в последние недели, отдельные слова, некоторые мелочи, уже позабытые, которые на тот момент казались неважными, не настолько значительными, чтобы о них впоследствии вспоминать, но смысл которых теперь становился очевиден, набирал силу. За две минуты молодая женщина почувствовала, как на пороге воздвигнутого ею здания любви разверзла свою страшную черную пасть и дышит ей в лицо ледяным дыханием пропасть, невидимая до этого момента, возникновение которой думалось совершенно невозможным. У нее не было сил подниматься наверх и проходить мимо Нихаль, она бросилась в кабинет мужа.
А наверху малютка Нихаль, больная, потрясенная этим последним ударом, окончательно разрушившим ее счастливый мир, чтобы не упасть на землю и не биться в конвульсиях, как голубь с перерезанным горлом; чтобы не сломиться от отчаяния, от гнева за это отчаяние, от бессилия побежденного, играла и играла, до изнеможения, все пьесы подряд, которые грудились перед ней на пианино, разрывая инструмент, создавая бурю. И пока она играла, мозг сверлила боль, которая начиналась с затылка, казалось, она вцепилась в Нихаль своими цепкими когтистыми лапами и сейчас вытянет из нее все жилы.
Вдруг тонкие руки напряглись, сведенные судорогой пальцы замерли над клавишами, она вскрикнула, не в состоянии пошевелить головой, словно в нее вбили гвоздь. Она успела только почувствовать, как кто-то подбежал, подхватил ее на руки, тихонько обняв, пересадил на кресло, где только что сидел Бехлюль.
Обморок длился всего минуту. Это было словно гроза, которая прошла мимо. Нихаль очнулась от обморока, ее глаза улыбались. И тогда она увидела перед собой тонкое, побелевшее матовой бледностью лицо юного абиссинца, Бешир сидел у ее ног и сжимал в своих ладонях ее холодные как лед руки.
– Бешир, это ты?
