День сегодня был мучительный. Возвращаясь домой пообедать, я обнаружила ответ тети Матильды; она говорит, осталось только узнать, когда я приеду в Верону, чтобы встретить меня на вокзале. Я показала его Гвидо после обеда. Мы сидели в машине: это первая суббота, когда мы не пошли в контору. Он говорит, что уже слишком жарко. Я сказала ему, что завтра напишу тете Матильде, сообщу, что вынуждена перенести. Гвидо молчал, уставившись на меня взволнованными глазами. «Нет, прошу тебя, нет, – сказал он позже, – мы ни за что на свете не должны переносить». Мне было больно и очень горько, ведь только в эту секунду, рассказав, я поверила в свое решение. Сегодня, говоря о нем за столом, я надеялась, что кто-нибудь запротестует, заставляя меня ехать; никто, однако же, не обратил внимание на такое важное для меня решение. Риккардо был в ЗАГСе и говорил о порядке подачи документов. «Мы поедем сразу же после этой невеселой свадьбы, – пообещала я Гвидо, – через двадцать дней, максимум через месяц». Я собираюсь сразу же сообщить тете Матильде день и час моего приезда, напишу ей, чтобы не ждала еще какого-либо подтверждения, все решено. Он настаивал, сказал, что в июне в Венеции слишком много народу. Он ехал медленно, обескураженный, по пустынным окраинным бульварам. Темнело, в воздухе висела грусть. «Давай остановимся здесь, – предложил он, доставая сигареты, – поскольку ты больше не хочешь ездить по центральным улицам и мы в изгнании». Я спросила, считает ли он, что я неправа, после вчерашней встречи; он на мгновение умолк, глядя сквозь лобовое стекло на первые загоравшиеся фонари. Потом пробормотал: «Нет, наверное, нет», – и отчаянно сжал мне руку. Вчера вечером мы сидели в баре одной гостиницы и видели, как вошел брат супруги Гвидо вместе с двумя друзьями. Он прекрасно меня знает, потому что часто заходит в контору, и все же он был так удивлен увидеть меня там с Гвидо, что едва узнал меня. Но тут же встряхнулся, поприветствовал нас с чрезмерной сердечностью и сел за барную стойку. Мы оба не знали, как себя вести, и стали говорить громче, надеясь дать ему понять, что обсуждаем рабочие вопросы; к тому же мы и сами не находили, что еще сказать. Когда мы выходили, он делал вид, что не видит нас, но Гвидо хлопнул его рукой по плечу, чтобы попрощаться и выставить нашу невинность напоказ. Едва оказавшись на улице, я сказала, что нам больше не стоит подвергаться риску подобных встреч. Может быть, я надеялась, что Гвидо сочтет мои страхи преувеличенными. Но он сказал, с серьезным видом: «Ты права». Потом добавил, что его свояк – человек светский и болтать не станет.
Сегодня он тоже сказал, что я права: вечер был хорош, а верная машина потворствовала нам; но, принужденные оставаться внутри, мы чувствовали себя узниками. Горящие фонари манили нас, словно кометы, размечавшие улицу сказочного запретного города. Мимо проехал полицейский на велосипеде, и он на мгновение замедлил ход, наблюдая за нами через боковое стекло. Гвидо завел мотор со словами: «Ну так же невозможно, мы уже не пара студентов, мы не можем все время сидеть в машине или встречаться в малолюдных заведениях, в кафе-молочных; к тому же это было бы еще опаснее. Я хочу всюду ходить с тобой: в театр, в кино, в ресторан, гулять по улице под руку». Я дала ему поразмышлять; и хотя мне приходили на ум Кантони, Мирелла, а также Клара, я сказала, что люди, которых знаю я, редко посещают такие места, так что именно ради него я хочу соблюдать осторожность. Он вздохнул: «Знала бы ты, насколько я свободен, у меня не осталось никаких обязательств, ничего не осталось». Я часто догадываюсь, что он хотел бы поговорить со мной о чем-то, чего я не хочу знать. «Да и дети тоже, – добавил он, – какое у них право на нашу личную жизнь, у детей?» Он настаивал на том, чтобы мы установили дату нашего отъезда, говорил: «Мне нужно в чем-то быть уверенным, я даже в тебе не чувствую уверенности…» Слыша, что он говорит обо мне, как Риккардо о Марине, я чувствовала острый стыд. Он говорил, что в июне будет благоразумнее поехать в Виченцу: «Там мы никого не встретим. Ты знаешь Виченцу? Она прекрасна». Я кивала, улыбаясь, и чувствовала, что и в Виченце мы тоже окажемся в тюрьме, лишенные выходящего на Большой канал окна, как сейчас – огней запретного города.