Дома меня встретил Риккардо. «Мам, Марина пришла», – робко сказал он. Я вздрогнула: мои мысли вертелись вокруг плана немедленно уехать с Гвидо, и мне казалось, что мой сын со своей невестой прочли их и хотят заманить в ловушку. Раздраженная, я вошла в столовую: на голове у меня все еще была шляпа, в руках – перчатки и сумочка. Марина вскочила на ноги, опуская глаза, и ее поза рассердила меня. Я взглянула на ее стройные бедра под плиссированной юбкой. Подумала, что она обманула Риккардо, а теперь готовится и со мной сыграть свою шутку. «Ну что, – спросила я у нее, – когда же этот ребенок родится?» Оробев от моего резкого вопроса, она повернулась к Риккардо, а тот ответил, силясь улыбнуться: «В декабре, мама, на Рождество». Мы сели и завели разговор; когда речь заходила о дате свадьбы, эти двое обменивались быстрыми взглядами, в которых лишь тяжкое чувство вины прикрывало их счастье. Но эта вина мне известна: я все знаю об их грехе и об их будущем тоже, я не чувствовала себя потерянной, мне не было неловко, как во время беседы с Кантони. Тем не менее я испытывала неприятное ощущение: может, потому что на голове у меня все еще была шляпа и потому что суровый тон моей речи вынуждал меня сидеть в кресле выпрямив спину, мне казалось, что я зашла с визитом, а хозяева дома – они. Я вспомнила те несколько раз, когда Мирелла и Риккардо впервые принимали своих друзей, а я из соображений тактичности оставалась у себя в комнате. Я уже чувствовала себя задвинутой в угол, словно старуха, и слышала, как их громкие, радостные голоса захватывают комнаты, которые были моим единственным владением, моим царством. Сегодня вечером я смотрела на Марину, думая, что вскоре она станет синьорой Коссати, как я. Я сняла шляпу и медленно вставила в нее булавки. Они обсуждали свою комнату, и я спросила у Марины, есть ли у нее хоть какое-то приданное, хоть пара простыней. Она покачала головой. Повисло молчание, затем я ответила, что ничего страшного, у меня еще осталось несколько из моего собственного и из материнского приданого; да и в целом они должны быть готовы ко многим лишениям. «Ты очень красива, – продолжила я, – ты легко могла бы выйти за богатого мужчину, пусть даже он, пожалуй, был бы иначе воспитан и имел бы не такое происхождение, как у Риккардо. А для самого Риккардо у моей матери уже была готовая жена. Ты же знаешь, какие они, старики, – добавила я с легкой улыбкой, – думают, что счастье в деньгах, в материальном благополучии, и в некоторых отношениях они правы. Моя мать и бабушка той девушки обсуждали эту свадьбу годами. Она молода, образована, единственная дочь нашей кузины, графини Дальмо, которая владеет самыми красивыми усадьбами Венето. Риккардо мог бы управлять имениями, был бы обеспечен на всю жизнь. Моя мать мечтала, что когда-нибудь он сможет выкупить виллу, на которой все еще красуется наш герб и которая сегодня принадлежит, представь себе, одному разбогатевшему столяру. Но я предпочитаю, чтобы было так. Я тоже вышла замуж по любви, пусть и в других обстоятельствах. Ты религиозна?» Она горячо кивнула. «Что ж, в таком случае, – продолжила я, – благодари Бога, что встретила Риккардо. Другой мог бы не подумать о твоем положении и уехать в Аргентину. Разумеется, мы бы этого не позволили, мы бы заставили его выполнить свой долг. Но Риккардо сам сразу же от этого отказался, ты же видела? Он охотно пожертвовал собой. Вы разместитесь здесь, мы небогаты, ты это прекрасно знаешь, но будем делить, что есть, ты мне будешь как дочь». Марина склонила голову на грудь и плакала. Я сказала ей, что не стоит больше думать о прошлом, и обняла ее. У нее худое, податливое тело; оно внушало мне одновременно нежность и недоверие: в резких, безмолвных всхлипах оно вздрагивало, словно принадлежало какой-нибудь птичке. «Успокойся, – сказала я ей, – сейчас тебе радоваться надо. Не плачь: это может навредить тебе, Марина». Мне кажется невозможным, чтобы в этом ее худеньком теле находился ребенок: не только из-за скудости форм, хрупкого строения костей, но из-за того, что я не хочу признавать, что этот ребенок принадлежит и ей. Эта мысль пробуждает во мне возмущенный бунт. Это ребенок Риккардо. Риккардо и мой.