Мне хотелось возмутиться, но казалось, что не стоит. Я думала, что если уйду с работы, то больше не смогу видеться с Гвидо, что дети по ночам плачут, так что у меня даже не останется времени или спокойствия, которое нужно, чтобы вести дневник. Но это мои секреты, я не могла противопоставить их необходимости заниматься малышом. Риккардо обрадовался: отличное решение, так они с Мариной смогут уехать в Аргентину одни, обустроиться, акклиматизироваться, а потом вернуться и забрать ребенка, через какое-то время, ведь со мной он будет в надежных руках. «Понадежнее, чем в твоих», – сказал он в шутку Марине. Та радостно улыбалась. Тогда он добавил, что тем временем Марина могла бы занять мое место в конторе. «Думаешь, это так просто? – с иронией спросила я. – Что Марина умеет? Послушаем-ка: стенография, машинопись, бухучет, грамотный французский?» Марина качала головой, а я продолжала, сдерживая ярость: «Вы ничего не поняли обо всех тех сложностях, которые мне пришлось преодолеть за эти годы. Вы не осознаете, что творите. В пансионе моими учителями были монашки, мы учились почти шутки ради, как в тех роскошных учебных заведениях, где все ученицы богаты и им не нужно готовиться к труду. Я играла на фортепиано, писала акварелью. Все напрасно, как говорит Мирелла». Мирелла молчала, глядя на меня. «Мне всему пришлось научиться самой. Я вела хозяйство и работала, как ваш отец, чтобы вы могли пойти в старшую школу, в университет, чтобы были одеты и обуты. Не так-то легко занять мое место». Риккардо подошел обнять меня, Мирелла тоже придвинулась, с серьезным видом, словно на нее давил какой-то исходивший изнутри укор. Они говорили, что теперь-то хватит, я должна оставить контору, они уже взрослые. «Марина тоже будет работать, так или иначе», – жестко сказал Риккардо. Они обещали, что мы наймем приходящую домработницу, поручим ей весь тяжелый труд, кухню, а я буду заниматься ребенком, водить его гулять в скверы, на солнце. «Довольно конторы, – твердил Риккардо, – хватит ложиться поздно ночью, потому что нужно штопать или гладить».
Марина уставилась на меня своими совиными глазами. Может, размышления, как трудно быть женщиной, женой, матерью семьи, ошеломили ее. Но мне казалось, что, глядя на меня, она ищет уязвимую точку, в которую меня можно ранить. Я тут же подумала об этой тетради, решив перепрятать ее в надежное место завтра же утром, закрыть в сейфе Гвидо. Но мне страшно нести ее с собой на улицу, я думаю, а вдруг меня задавит автомобиль; представляю свое неподвижное тело под серым покрывалом и вижу, как Марина наклоняется и подбирает лежащую на асфальте сумочку, открывает ее, вытаскивает тетрадь. Я не могу выносить ее на улицу, это неосмотрительно. С другой стороны, в скором времени Марина будет часто оставаться одна в этом доме, потому что станет женой Риккардо, моей невесткой, синьорой Коссати; она сможет совать свой нос в ящики, сундуки, рыться повсюду. Найдет тетрадь, покажет ее Риккардо, чтобы продемонстрировать ему, что я делаю, когда не сплю по ночам, и почему невозможно, чтобы она заняла мое место при этом директоре, в конторе. Может, она уже начал поиски. Но она ничего не найдет, я умнее ее: она не сможет разрушить мой образ в голове у Риккардо. Когда я умру, он вспомнит, что я сразу великодушно приняла Марину в дом, защищала ее, кормила, хотя она пришла ко мне бедной, недовольной своей мрачной и беспутной семьей, без приданого, без белья и на втором месяце беременности. Но она словно не принимает все это в расчет: она не сдавлена стыдом, не боится, что я могу подозревать, как бы после свадьбы она не повела себя с другими как с моим сыном. Сегодня вечером, когда они уходили, Риккардо подтолкнул ее обнять меня и подсказывал: «Скажи маме, что мы решили». Она отнекивалась, мотала головой, мол, нет, нет; тогда Риккардо объявил мне: «Если будет девочка, мы назовем ее Валерия».