У меня не всегда получается замаскировать то раздражение, которое вызывает присутствие Марины. Теперь она приходит каждый вечер; я уже взяла привычку накрывать на пятерых. Потом Мирелла уходит, у нас же с Микеле больше не остается ни минутки покоя. Я беру свою работу и оставляю Марину и Риккардо, чтобы они могли поговорить. Беседа не блещет остроумием, Марине не хватает культуры и наблюдательности: поднимая глаза от спиц, я обнаруживаю, что она смотрит на меня, вероятно задаваясь вопросом, почему Риккардо так мной восхищается. Вчера только он обнимал меня со словами: «Ты невероятная женщина, мама»; он постоянно обращается ко мне за советами, просит меня о множестве мелких одолжений, словно пытается дать мне возможность показать, насколько я хороша во всем. Мне кажется, что его поведение заставляет Марину ревновать. Если это так, значит, она малодушна, иначе должна была бы понимать, что никакое чувство, как бы глубоко оно ни было, не может заменить материнское.
Микеле сегодня вечером взял кресло и радиоприемник и унес их в комнату. Еще он забрал туда несколько книг, газеты, торшер из столовой; затем, удовлетворенно вздохнув, сказал: «Здесь мне будет отлично». Я мысленно прошлась по дому и увидела, что у меня не осталось уголка для самой себя, кроме кухни. Тогда я раздраженно спросила: «А как же я, Микеле?» Он уже сел, хотел было начать наслаждаться своим спокойным вечером. Он посмотрел на меня удивленными ласковыми глазами и сказал, что редко видит, как я сижу. Вместо того чтобы рассудить, что у меня никогда нет на это времени, он, наверное, считает, что мне не хочется. Он тут же встал, предлагая мне кресло. Я ни за что не дерзнула бы отнять у него это место, и, конечно, он сам, несмотря на свою любезность и исключительную учтивость, подумал бы, что это произвол. Садясь обратно в кресло, он сказал, что скоро мы привыкнем к Марине, что она хорошая девушка и нравится ему. Это правда. Она ему нравится, потому что красивая. Он тоже, как и Риккардо, улыбается, видя ее, потому что она обладает той животной кротостью, которую мужчины принимают за нежность. Даже то, что случилось между ней и Риккардо, не заставило Микеле держать ухо востро: он полагает, что речь шла о свидетельстве женской любовной покорности, которая ему и самому льстит, ведь он мужчина. Но я-то знаю, насколько иного мнения он, к примеру, о такой женщине, как Клара, хотя не говорит о ней и не жалуется, что она так и не позвонила. Я села рядом с ним со словами: «Послушай, Микеле, если ты будешь проводить вечера, закрывшись в комнате, я останусь совсем одна, а я так больше не могу». Я хотела бы сказать ему, что теперь понимаю его письма из Африки и то опасное одиночество, в котором он оказался по возвращении, когда я занималась исключительно детьми. Я чувствовала, что ради семьи мы разрушили себя и что теперь семья должна бы прийти нам на помощь. Но я не отваживалась заговорить с ним об этих моих чувствах, я и сама думаю о них лишь тогда, когда открываю тетрадь. Микеле ласково погладил меня по плечу, сказав, что через несколько месяцев я уже не буду одна, у меня будет ребенок.
Мы говорили об этом вечером, за столом. Микеле жаловался на пасту, говорил, что она безвкусная. Я вернулась домой поздно, потому что у меня была долгая беседа с Гвидо, который настаивает, чтобы я все равно поехала, на несколько дней, перед свадьбой Риккардо. Я вымоталась, и мне казалось, что эта усталость вызвана тем, что с тех пор, как Марина ужинает с нами, мне приходится чуть больше хлопотать по хозяйству. Я сказала, что с меня хватит горбатиться для всех, я уже не девочка, мне полагается право на отдых. Мирелла согласилась, что я права, и спросила Марину, как та намерена работать, когда выйдет замуж. Риккардо сразу же перебил ее, заметив, что через несколько месяцев Марине придется заниматься ребенком. Повисло молчание. Мирелла смотрела на меня, внимательно, серьезно; потом сказала: «Мама могла бы сидеть дома с ребенком».