Я принялась ждать, не вставая с кресла. Некоторые из сказанных Кантони слов преследовали меня; я снова видела его лицо, когда он смеялся, говоря, что не богат, что владеет только лишь своим трудом; или когда он, колеблясь, сказал, что я не могу понять Миреллу. Меня раздражал тот уверенный тон, которым он произносил имя «Мирелла», как будто это он его придумал, как будто оно ему принадлежит. Потом я отгоняла эти мысли и закрывала глаза, отдыхая.
Услышав шум в замочной скважине, я резко встала в нетерпении. Пыталась найти правдоподобное объяснение, оправдывающее срочность, о которой я говорила по телефону. Не хотела признаваться, что мне просто нужно было его увидеть, побыть с ним. Он вошел быстро, решительно; поначалу почти не обратил на меня внимания, потому что его глаза ослепли от уличного света: кабинет был охвачен сумраком, а я затаилась в оконном проеме: «В чем дело, Валерия?» – сказал он, двигаясь в мою сторону и кладя ключи в карман. Это знакомое движение тронуло меня. «Это невозможно, – бормотала я, пока он целовал мне руки, – нужно, чтобы я оставила эту контору, чтобы держалась подальше, здесь это слишком сложно. Я уже не знаю, где укрыться. Мне нужен отдых, пятнадцать, двадцать дней отдыха, я сейчас воспользуюсь своим летним отпуском. Я решила поехать к сестре моей матери, в Верону, чтобы побыть далеко отсюда, успокоиться».
До нынешнего момента я ни разу всерьез об этом не думала, но внезапно этот отъезд казался мне словно единственным путем к освобождению, к спасению. Мое объявление словно обрадовало Гвидо. «Когда?» – спросил он меня, выждав немного. Я ответила: «Не знаю. Я бы хотела уехать тотчас же, но боюсь, что не могу внезапно оставить дом, детей. Через пятнадцать дней». Он отошел полистать стоявший у него на столе календарь. Вернувшись, он снова взял меня за руки и, с любовью глядя мне в глаза, сказал: «Через две недели я должен быть в Триесте. Мне достаточно пробыть в Триесте один день. На обратном пути я могу остановиться в Венеции. Три дни, даже пять, Верона очень близко». Потом он тихо добавил: «Пять дней в Венеции».
С того момента, как он произнес эти слова, я совсем потеряла покой. Сама виновата. Мне не стоило доводить до этого, не стоило звонить ему, добиваться, чтобы он пришел в контору, где я сидела одна. Я опустилась в стоявшее рядом кресло: я думала, он сказал «Венеция», потому что она совсем недалеко от Вероны, но он мог бы сказать «Падуя» или «Виченца»; мне казалось, что он прочел мои мысли, что изнурявшее меня желание было ему знакомо, и я чувствовала, что нет мне больше спасения. Я говорила: «Нет, нет», и хмурила лоб, ужаснувшись его словам. Он просил меня не отвечать сразу же, умолял меня не делать этого, говорил, что у меня есть время подумать, он сделает, как я захочу, не будет настаивать. Еще он сказал, что я должна довериться ему, поверить в его преданность, и в это время нежно сжимал меня в объятиях, касался моих висков своими губами, шептал, что мы не можем отказываться от любви, от счастья, у нас есть на это право. «Полное право», – твердил он. Я чувствовала, что в этих его словах содержалась отсылка к каким-то неизвестным мне сторонам его жизни. Я думала: «Хватит Миреллы, хватит Риккардо, о, хватит, хватит». Когда швейцар вернулся, он застал нас друг рядом с другом, в сумерках; но я настолько ушла в свои мысли, что его удивленный взгляд даже не достиг меня. Я уже думала, что я в поезде.