Дома Мирелла, увидев мою задумчивость, отвела меня в сторону и спросила: «Это я виновата, мам?» Я кивнула. Она взволнованно добавила: «Сандро сам настоял на том, чтобы поговорить с тобой. Я знала, что это означало бы для тебя». Мы немного поговорили, но, вообще-то, мне не было до этого никакого дела. Она подтвердила то, что сказал Кантони, и я заметила, что они используют одни и те же слова. «Я поговорю с твоим отцом, – сказала я ей, – сегодня у меня нет сил. Он и решит. Может, будет лучше, если ты уйдешь, через какое-то время. Мы привыкли жить согласно определенным принципам, они, быть может, ложные и устаревшие, как ты говоришь, но мы не можем измениться». Я в очередной раз изумилась, видя, как холодно она себя ведет, не прося прощения и не ссылаясь в свое оправдание на ослепляющую страсть. Когда мы были помолвлены, я грешила с Микеле, но делала вид, что делаю это против воли, вовлеченная им без моего дозволения. Так было и в вечер нашей свадьбы, и впоследствии, всякий раз, как Микеле приближался ко мне по ночам. Если я поеду в Венецию, возможно, я приеду туда, делая вид, что не знаю, зачем еду и какие фатальные события ждут впереди. Вот в чем разница между Миреллой и мной; мне кажется, что, сознательно принимая кое-какие ситуации, она навсегда освободилась от греха. Я хотела бы спросить ее, спокойна ли ее совесть, безмятежно ли на душе. Но мы не смогли продолжить разговор, потому что вернулся Микеле, мне нужно было готовить ужин, а он ходил вокруг, втолковывая мне, как завтра нужно вести разговор с Кларой, боясь, что я не запомню. Я сказала, что мне не терпится узнать что-нибудь о сценарии, потому что, если мне одобрят отпуск, я хотела бы поехать провести несколько дней в Вероне, у тети Матильды. Мне казалось, он сразу должен понять, о чем речь, я надеялась, он запретит мне уезжать. Он же, напротив, сказал, что мне это пойдет на пользу. Тогда я добавила, что из Вероны я подумываю добраться до Венеции. Он кивнул: «Хорошая идея, ты так давно об этом думаешь, так об этом мечтаешь». Я поняла: что бы я ни сказала, это уже ничего не сможет изменить. Даже признайся я ему, что господин директор тоже приедет в Венецию, он найдет это совершенно естественным. Мне вспоминался вечер, когда Микеле упомянул о том, что чувствовал, когда директор подвозил меня до дома, а он видел из окна, как я выхожу из машины. Теперь он уже ничего не видит, он больше не видит меня; между нами есть дети, и Марина, и Кантони, и все эти горы перемытой мной посуды, и все часы, которые он провел на работе, и те, что я провела на работе, и каждый половник супа, разлитый по тарелкам, совсем как вчера вечером, пока пар застилал мне глаза. Я тем временем думала, что очень давно не путешествую, у меня и чемодан-то всего один, старый, фибровый: надо бы взять большой кожаный чемодан Микеле.