Сегодня ходила обедать к Кларе. Мы оказались наедине, как в те времена, когда были совсем юны, и мне казалось, что я в отпуске. Она приобрела мансарду в новом здании, в районе Париоли. С высоты террасы открывается широкий радостный вид; луга, пинии и белые дома. Терраса уже цвела, мы недолго постояли на воздухе, и нам было так хорошо сидеть на шезлонге, в котором Клара загорает; она говорит, что для сохранения молодого облика нужно всегда носить легкий загар и что так делают все киноактрисы. В ванной, незадолго до этого, я обратила внимание на косметику, которой она пользуется, но ее так много, я не знаю, какую мне стоило бы прикупить, и не решилась спросить ее об этом. Жизнь Клары, конечно, поменялась с тех пор, как она больше не живет со своим мужем, Микеле прав. Дом обставлен со вкусом, о наличии которого у Клары я и не догадывалась; в то время я даже не считала ее особенно умной: она кокетничала, без конца говорила о мужчинах. Я спросила ее, влюблена ли она, как обычно, и она взглянула на меня с недоверием. «Нет, нет», – поспешно ответила она, но я не могу в это поверить. Клара всегда утверждала, что не смогла бы жить без любви. Может, она больше не может мне довериться. Я же никогда так не хотела слышать ее рассуждения о любви, как сегодня. «Любовь отнимает слишком много времени, – говорила Клара, – потому что на самом деле любви не существует: ее нужно выдумывать каждый день, каждое мгновение, и все время быть на высоте своей выдумки. Это трудно…» – подытоживала она с циничной, натужной улыбкой. Она сказала, что у нее мало времени, и пока я пыталась разузнать, как надоумил меня Микеле, почему она так занята, она рассказывала мне об этом сама. «Сценарии, – уклончиво говорила она, – люди, которых мне нужно принимать, у меня много дел. Я хотела бы видеть Микеле чаще. У него есть желание изменить свою жизнь, оставить банк, чтобы посвятить себя кинематографу. И ты тоже должна его разубедить, Валерия. Может, напрасно я пришла к вам обедать тем воскресным днем. Никогда не приводит к добру, когда два столь далеких друг от друга мира встречаются. Каждому следовало бы оставаться в своем. Но мы понимаем это лишь впоследствии. Мир, в котором я живу, слишком отличается от вашего; лучше он или хуже, не знаю, но, в общем, он другой. В такого человека, как Микеле, который провел всю жизнь в банке, они бы совсем не поверили. Все время считали бы его дилетантом; он, впрочем, и впрямь был бы им, а как иначе. Вначале Микеле удивил меня: по твоим рассказам я представляла его не таким. Я правда надеялась, что сценарий можно будет продать, я сделала, что могла, но пока без какого-либо результата». Она говорила, что долго беседовала с ним и что если он сумеет перевести в письменную форму все свои замыслы, все, что он говорит, то его ждет успех. «Он хотел бы работать вместе со мной, но это невозможно, я должна быть свободна. Да и я могла бы только навредить: так ему и сказала. Как-то раз мы проговорили до рассвета». Я не обратила внимания, что бывало и такое, может, когда Микеле пришел, я уже спала, а на следующее утро он ничего мне не сказал. Я оглядывала окружавшую нас большую гостиную с множеством полок, смотрела на прекрасные удобные диваны, на изящное платье Клары; конечно, Микеле приятно было бы оказаться в окружении этого благополучия, которого мы в нашем доме отродясь не знали. «Казалось, я убедила его обязательно вернуться на свой путь, – продолжала Клара, – сойти с него сейчас, сказала я ему, было бы ошибкой. Больше того, это было бы невозможно». Ее слова звучали сурово, и я чувствовала себя неловко, потому что, во‐первых, вокруг ходила горничная, убирая со стола. Обед был легкий, но прекрасный; я давно не ела столь виртуозно приготовленных блюд, спешка все время вынуждает меня готовить спагетти, яйца и салат, по воскресеньям – жаркое. Клара курила американские сигареты, угощала меня шоколадными конфетами из дорогой коробки, которую ей, конечно же, кто-то подарил. Я на нее сердилась, потому что она хотела загнать Микеле обратно в ту жизнь, которую он считает посредственной и лишенной надежды. Я сказала ей то, что он сам предложил мне спросить, словно это моя идея: «Не могла бы ты попробовать дать ему поработать с тобой, хотя бы разок, над каким-нибудь сценарием?» «Это невозможно, – ответила она, – ради его же блага, понимаешь? Нужно, чтобы он перестал об этом думать и жил дальше, как жил прежде». Она стала терять терпение, повторяла, что у нее нет времени, что ее жизнь – непрестанная борьба, потому что женщине очень непросто проложить себе дорогу; говорила, что ей пришлось обрести определенную жесткость. В ее словах было что-то неуловимое для меня. Я снова заподозрила, что Микеле влюблен в нее, но то, что он послал меня поговорить с ней, и то унижение, которое он покорно принимал, столь настойчиво прося ее помочь ему, сразу же развеяли мое подозрение. «Женщина, которая работает, – продолжала Клара, – особенно женщина наших лет, у которой внутри всегда конфликт между поборницей традиций, которой ее научили быть, и независимой женщиной, которой она решила стать, – в ней идет нескончаемая борьба. Преодоление, победа в этой борьбе имеет свою цену, особенно в том, что касается мужчин. Ты, наверное, не можешь этого понять. У тебя другой характер, и, вообще-то, ты получила все то, что намеревалась получить, выходя замуж: тебе повезло». Я спросила, правда ли она так думает. «О, конечно же, – воскликнула она и продолжила, – я всегда ощущала себя слабой по сравнению с тобой, потому что в тебе никогда не было этих терзаний. Ты вела ту жизнь, которую выбрала, и я любовалась тобой, потому что ты всегда оставалась верна самой себе, у тебя всегда было спокойно на душе. Помню, как ты вязала крючком, как пекла десерты, чтобы заработать. А сейчас ты все держишь на своих плечах, я же знаю – дом, работу. Не знаю, как ты справляешься. Я бы не смогла найти в себе столько сил. А может, мы просто не способны быть сильными, когда мы одни, может, именно уверенность, что мы нужны кому-то, вынуждает нас быть сильными. В любом случае, чтобы с этим справиться, нужно иметь твое здоровье». Я согласилась насчет здоровья, но сочла важным упомянуть о других моих многочисленных слабостях, и Клара меня перебила: «Нет, нет, ты думаешь, что они у тебя были, но ошибаешься. Нет смысла пытаться меня переубедить, ты всегда была очень сильна». Она смеялась задорным, молодым смехом. Я хотела обо всем ей рассказать, поговорить с ней о Гвидо и о Венеции; придя к ней в гости, я даже подумала, что надо бы попросить у нее одолжить мне чемодан; а заодно какую-нибудь из ее ночнушек и пару ее золотых тапочек, мои, из красного плюша, слишком теплые. Я часто испытываю желание поговорить по душам с живым человеком, а не только с этой тетрадью. Но я ни разу не смогла; сильнее, чем желание довериться кому-то, было опасение разрушить то, что я тщательно выстраивала день за днем на протяжении двадцати лет, – то единственное, чем я владею. Клара говорила со мной с теплотой: «Дело в том, что в жизни всегда нужно иметь цель. У тебя есть дети. Тот, у кого есть цель, не нуждается в мелком, повседневном счастье; он преследует эту цель и все время откладывает возможность побыть счастливым. И даже если не достигает ее, в этой попытке уже заключается смысл жизни и счастье. Вообще-то, я ведь именно поэтому начала работать, это было еще важнее, чем доход. Потому что я устала ждать, что стану счастливой благодаря тому или иному мужчине. А эта надежда на счастье, изнуряющая женщину изо дня в день, разрушает ее. Пока ты ждала, когда вырастут дети, у тебя была возможность забыть об этом. Ты ждала, что они начнут ходить, что пойдут в школу, что пройдут первое причастие, теперь ты ждешь, когда они окончат университет, когда женятся, так ведь? А тем временем годы идут». «Да уж, – отозвалась я, – годы идут». Тон моего голоса, выражение моего лица, должно быть, казались необычными, потому что Клара спросила, что со мной. Я хотела бы сказать ей, что дети уже выросли, что мне больше нечего ждать. Вместо этого, вставая, чтобы направиться к выходу, я с улыбкой сказала ей: «Ничего. Думала, что годы идут, точно».