Я много дней ничего не писала. Заметила, что, сделав длинную запись, я чувствую себя более подавленной, более слабой. Может, мне бы не помешал открытый воздух или что-нибудь, на что можно отвлечься. Мне точно не на пользу ложиться поздно, я слишком мало сплю, а по утрам нехватка сна наводит на меня неотвратимую тоску. Я думала отнести тетрадь на работу; времени у меня там в распоряжении немного, и это заставило бы меня делать заметки на скорую руку о своих ощущениях, не вдаваясь в те многочисленные подробности, которые меня расстраивают. Но заметь кто в конторе, что я веду дневник, я бы потеряла всякое уважение; коллеги посмеивались бы надо мной, я уверена. Это странно: наша частная жизнь больше всего значит для каждого из нас, и тем не менее мы постоянно должны делать вид, что проживаем ее, почти не замечая, с нечеловеческой уверенностью. Кроме того, унеси я из дома тетрадь, мне бы стало казаться, что по приходе с работы домой я перестану находить там хоть что-то свое. Клара говорит, что сильными можно быть только ради других, и может, она права, но как я могу теперь думать, что все еще нужна Мирелле, которая защищается даже от такой слабости, как любовь ко мне? Риккардо же, мне иногда кажется, я все еще нужна. Вчера мы оказались вместе на кухне, я наводила порядок, а он сидел со мной за компанию. Я чувствовала, что ему хочется поговорить, но он раздавлен одним из тех упадков духа, которые так часто бывают у него в последнее время. Мне его жаль, потому что он мужчина. Никто никогда ничего не ждет от двадцатилетней девушки, а вот мужчина в том же самом возрасте уже должен примериваться к жизни. «Что с тобой?» – спрашиваю я, потому что предпочла бы, чтобы у его состояния была определенная причина. Он все время отвечает: «Ничего». А вчера вечером он ответил: «Мне страшно». Я не стала спрашивать отчего, потому что он, может быть, точно не знает и думает, что я все равно понимаю. Не будь у меня все руки в жирной воде, я бы погладила его по лбу, как когда его лихорадило в детстве. Но я осознаю, что теперь если бы он заболел, то позвонил бы Марине, которая не сумела бы ничем ему помочь. Он очень ревнует Марину; оставаясь дома за учебой, все время звонит проверить, где она, правда ли пошла к подруге. Но она все время отвечает; наверное, она хорошая девушка, мягкая, не особенно умная. Приходя к нам домой, она очень мало говорит. Риккардо нехорошо себя с ней ведет, иногда грубит, и я не понимаю, почему, любя ее, он притворяется таким властным, даже деспотичным по отношению к ней. Марина никогда на это не реагирует; и это хорошо, потому что в браке всегда должен быть тот, кто командует, и тот, кто слушается. Тем не менее, замечая поведение Риккардо, я часто задумываюсь, прав ли тот, кто командует: он стал страшно подозрительным, все время думает, что разговаривают о нем у него за спиной, время от времени обвиняет сестру, что забрала у него какие-то книги, которые он сам же одолжил другу, или пачку сигарет, которую потом находит у себя в кармане. Мне кажется, что он всюду ищет какое-то несуществующее зло, обман, которого ждет от жизни и которого хотел бы избежать силой или хитростью. Меня он никогда не подозревает; и поэтому я ничего не могу для него сделать. Только те вещи и те люди, которых он боится, способны его успокоить.
Единственный, кому я, быть может, еще могла бы быть полезной, – это Микеле; но ему следовало бы осознать, что я уже не та девушка, на которой он женился двадцать три года назад. Мы так отдалились друг от друга, что уже даже не в силах видеть друг друга; и продолжаем жить вместе, но поодиночке. Я много размышляла над теми откровениями, которыми он поделился с Кларой и никогда не делится со мной. С Миреллой он и то охотнее говорит, и когда я вхожу, они меняют тему; несколько вечеров назад, к примеру, Микеле, увидев меня, сразу же заключил: «Такова жизнь», и взял меня за руку, когда я проходила мимо, как бы демонстрируя мне, что говорит ничего не значащие вещи. Но сосредоточенное лицо Миреллы свидетельствовало об обратном.