Я спрашиваю себя, смогла бы ли все еще с ним разговаривать, говорить ему о том, что у меня на уме. О мыслях, которые принадлежат мне, а не нам обоим, как было, когда мы поженились, и как мы впоследствии молчаливо притворялись. В общем, я часто задумываюсь, какие отношения связывают нас с Микеле в последние несколько лет. Я чувствую, что мне бы следовало как следует поразмыслить и многое записать, но это стоило бы мне слишком большого труда, так что я не стану. Но вопрос вновь и вновь настойчиво встает передо мной, с тех пор как я заметила, что, хотя мои мысли о другом мужчине постоянно занимают мою голову, я все еще могу искренне сказать: «Я люблю своего мужа». Произнося эти слова, я не испытываю какой бы то ни было неловкости. Я и Гвидо их нередко говорила. Делая это, я чувствую себя защищенной; больше того, мне кажется, что это позволяет мне слушать все, что он говорит о Венеции, и не сопротивляться его первым робким поцелуям, и не одергивать его, когда он, как в последние два дня, обращается ко мне на «ты». Я всегда отвечаю ему учтиво, потому что не хочу обидеть, но в то же время не хочу поощрять этот наш новый уровень близости. Вчера вечером я сказала Мирелле: «Я всегда любила твоего отца и по-прежнему его люблю», – и не почувствовала, что соврала. Но сейчас я начинаю задумываться над тем, что для меня означает слово «любовь» по отношению к Микеле и, в общем, какие чувства я имею в виду, говоря «я люблю своего мужа».
Как это мучительно. Стоило бы оборвать эту запись сейчас: боюсь, что усталость не позволяет мне быть объективной. Иногда я думаю, что уже много лет как не люблю Микеле и продолжаю повторять эти слова по привычке, не замечая, что нежных чувств между нами уже не существует, что их заместили другие, может, столь же важные, но совершенно иные. Я вспоминаю, с каким нетерпением ждала Микеле, когда он был моим женихом, о нашем страстном желании остаться наедине, чтобы поговорить, о том, как скоротечно мчалось время, как мелькали, сменяя друг друга, наши взгляды и слова, и о той скуке, которая накатывает на нас сейчас, когда мы остаемся вдвоем, если что-нибудь постороннее, радио или кинолента, не приходит нам на подмогу извне. И все же было время, когда я даже мечтала, чтобы дети скорее вступили в брак, чтобы мы могли снова остаться наедине, как в былые времена; я думала, что у нас все по-прежнему. Может, если бы наши дети так все время и оставались маленькими, я бы так и не заметила никаких изменений. Или если бы Гвидо так со мной и не заговорил, или я бы не услышала слов Кантони. Я была совершенно уверена, что это все еще любовь, и до тех пор, пока Мирелла не призналась мне, что боится, не будет ли ее жизнь походить на мою, я даже была уверена, что счастлива. Может быть, на самом деле я все-таки счастлива, но то счастье, которое я испытываю рядом с Микеле, – ледяное, совсем не такое, как я чувствую, когда Гвидо говорит со мной или берет меня за руку. Эти чистосердечные жесты – любовь, а те жесты, которые я совершаю рядом с Микеле, – просто привязанность, участие или привычка, даже редкие, более интимные движения – не любовь: скорее жалость, сострадание к человеческим слабостям. Мне кажется, что я внезапно все это осознала. Может, Микеле это понял уже давно, он гораздо умнее меня, особенно в таких вещах. А еще я слышала от Клары, что любовь нужно придумывать заново изо дня в день. Не знаю, что это на самом деле означает, но догадываюсь, что я никогда не умела так ее придумывать.