Мне кажется, что сегодня вечером на меня давит бремя тяжелого унижения. Возможно, потому что я сделала то, что никогда не решалась сделать прежде; более того, я даже представить себе не могла, что рискну попытаться. Мы сидели в столовой, и Микеле слушал радио; музыка придавала мне ощущение легкости, мечтательности, она трогала меня. Не знаю, что подтолкнуло меня заговорить: я была под влиянием превосходившей меня силы, которой я не могла, а может, и не хотела сопротивляться. Я подошла к Микеле и приглушила радио; в комнате стояла полутьма. Он открыл глаза и посмотрел на меня так, словно пробудился ото сна. «Микеле… – сказала я, садясь на подлокотник его кресла. – Отчего мы уже не те, какими были, когда поженились?» Он показал, что удивлен моим вопросом; потом ответил, что мы все те же. Я взяла его за руку, поцеловала, погладила его по руке, страстно сжала ее в своей. «Пойми меня, Микеле, – не сдавалась я, уклоняясь от его взгляда; потом собралась с силами, чтобы взглянуть ему в глаза, серьезно и ласково. – Я имею в виду… по ночам. Ты больше не обнимаешь меня, когда я сплю. Помнишь?» И, краснея, добавила: «Ты говорил: „Иди ко мне, отдохни“. Притягивал к себе, а потом обнимал, и мы не отдыхали». Он рассмеялся, сделал уклончивое движение рукой: «Так это было в другом возрасте, нашла в чем копаться! Кое-какие привычки мало-помалу теряются, и в конце концов об этом уже и мысли нет». «Вот именно, – упорствовала я, – ты правда думаешь, что об этом уже и мысли нет? Или, может, мы больше не решаемся быть искренними, как тогда?» «Сколько нам было лет? – отозвался он. – Ты знаешь, что мне почти пятьдесят? Мы уже не…» «Это неправда – перебила я. – Если ты хочешь сказать, что мы уже не молоды, я отвечу, что ты ошибаешься. Я знаю, мы молоды: а уж стоит нам перестать сравнивать себя с нашими детьми, так и вовсе юны». «А как можно не сравнивать себя с ними?» – настаивал он со все той же уклончивой улыбкой; видно было, что ему не терпится взять газету, а лучше – оставить эту тему. Я терялась в своих собственных словах, хотела удержать разговор в рамках обобщения, не говоря о себе, и от стыда, что мне приходится вести такую беседу, хотелось плакать. Он снова заговорил, как бы пытаясь убедить меня: «Об этом уже и мысли нет, или, уж если задумываешься…» Он заколебался, и мне хотелось подсказать: «Ты хочешь сказать, что мысли об этом касаются другого человека, так ведь?» Я хотела, чтобы мне хватило смелости произнести эти слова, во что бы то ни стало хотела; но что-то мешало мне, какая-то естественная крайняя осторожность. «Почитай газеты, – сказала я, – посмотри на кинодив, на людей, которых обсуждают. Они продолжают жениться снова и снова, в сорок лет, в пятьдесят…» Он сказал, что это люди, обязанные поддерживать оживленный интерес публики своими оригинальными поступками, чудаковатыми выходками. «Да и не так уж важно, что они женятся, – уточнил он, – дело все-таки в возрасте. Мы с тобой разве не женаты? И все же… Жениться не означает вести себя как двое двадцатилетних юнцов». «Пойми меня правильно, – настаивала я, – не может быть, чтобы все кончилось, это неправда, не кончилось. Все говорят, что поздние годы – самые важные. Говорят, что их нельзя терять, выбрасывать на ветер. Что это как вторая молодость, новая, чудесная… Микеле… Потом все действительно будет кончено, будет поздно… Многие люди в пятьдесят лет влюбляются впервые, даже те, кто вполне мог бы довольствоваться достигнутым положением. А все-таки говорят, что даже положение не так важно, даже деньги». Потом я испугалась, что полностью себя выдала, и внезапно сказала: «Посмотри на Клару». Он тут же спросил: «Клара влюблена? Она тебе сказала?» «Не знаю, не сейчас; она вечно говорит, что влюблена». Я соскользнула к нему на колени, гладила его по волосам, искала своими его глаза, которые прятались в уклончивом взгляде. Тогда, наклонившись к нему, я поцеловала его, поцеловала его сомкнутые губы. В этот момент мы услышали шум в комнате Риккардо. Микеле вскочил на ноги, приглаживая волосы, проводя тыльной стороной ладони по губам: «Дети же могут войти», – раздраженно сказал он вполголоса.
Он смотрел на дверь, ожидая увидеть, что кто-то в ней появится; я тоже на нее смотрела, словно в ожидании кары; никто, однако, не вошел. Может, Риккардо переставил в своей комнате стул. Я понимала абсурдность того, что сделала, и понимала, что кто-то из детей и вправду мог нас увидеть, услышать мои слова, и при этой мысли мной овладело чувство глубокого унижения. «Прости меня», – прошептала я. Микеле погладил меня по плечу. «Да нет же, нет, – сказал он, – я прекрасно вижу, что ты уже какое-то время нервничаешь. Тебе бы правда стоило попросить месяц отпуска и поехать в Верону: они там тебя эксплуатируют в этой конторе, заставляют гнуть спину с утра до вечера». Услышав слово «Верона», я заплакала, Микеле вытирал мне слезы своим платком. Потом взял газету и принялся за чтение; я же пошла в спальню.