Я раздевалась, глядя на себя в зеркало; пыталась увидеть себя старой, униженной еще и внешне, – и не могла. Какое там: по щекам снова текли слезы, ведь я видела, что молода: моя смуглая гладкая кожа покрывала худощавый контур плеч, тонкую талию, полную грудь. Я едва сдерживалась, чтобы не всхлипывать: Мирелла спала прямо за стеной, и я боялась, что она услышит. Может, именно это уже много лет не дает нам продолжать вести себя так, как сразу после свадьбы или когда дети были маленькие и ничего не понимали: присутствие детей за стеной. Нужно дождаться, пока они выйдут, быть уверенными, что нас не застанут врасплох; в доме дети повсюду. Ночью приходится скрываться в темноте, в тишине, сдерживать всякое слово, всякий стон, а поутру забывать обо всем, что было, из опасений, что они прочтут в наших глазах воспоминание об этом. Когда в доме есть дети, уже в тридцать лет приходится притворяться, что вы больше не молоды, делая исключение только для того, чтобы поиграть и посмеяться с ними: изображать, что вы просто отец и мать, а больше никто. И вот так, притворяясь, дожидаясь, пока они уйдут, не смогут услышать, вообразить, в конце концов и в самом деле прощаешься с молодостью. Когда за дверью слышатся детские голоса, для мужа и жены обниматься в запертой на ключ комнате, сказав, что пошли спать, – это что-то непристойное, что-то грязное, грех большего масштаба, чем тот, что совершают не вступившие в брак или даже состоящие в браке с кем-то другим, тайно встречаясь в съемных комнатах, в гостиницах, в холостяцких квартирах. Случись детям застать нас за этим, они бы скривили рот в гримасе отвращения; а я содрогаюсь, стоит только мне представить эту гримасу. Перед лицом своих детей мать постоянно обязана показывать, что отродясь не знала всего такого, никогда не наслаждалась. Вот от этой-то фальши мы и дряхлеем. Это они виноваты, они. При детях муж не может смотреть на тебя с вожделением, даже если считает тебя красивой, если какое-то твое движение, какая-то твоя поза привлекают его, он не может прижать тебя к себе, поцеловать; и понемногу он вовсе перестает тебя видеть. Ни Микеле, ни дети не считают меня молодой: но совсем недавно вечером Риккардо рассказывал про одного своего друга, который безумно влюбился в очень красивую женщину сорока лет. «Если у него все получится, – сказал мой сын, – ему так повезет».
Вот, кажется, теперь я внезапно поняла, почему так страшит, что дети могут догадаться про нашу тайную жизнь, почему мы так упорно противимся ее соблазнам; все дело в том, что мы чувствуем: жена и муж, вступающие в темную, безмолвную связь, проведя весь день за разговорами о домашних делах и деньгах, за жаркой яиц, за мытьем грязной посуды, не отдаются уже счастливому, радостному любовному желанию, а одному только грубому инстинкту – такому же, как жажда или голод, инстинкту, который удовлетворяют в темноте, на скорую руку, с закрытыми глазами. Какой ужас. Я даже этой тетради стыжусь, стыжусь самой себя, не решаюсь больше писать, как тем вечером, когда не смогла больше смотреть на себя; я подошла к зеркалу, чтобы слиться воедино с непорочным изображением, отражавшимся в зеркале, и прошептала: «Гвидо».
У меня ощущение, что кое-кто в конторе начинает догадываться о новой природе моих отношений с Гвидо. Может, швейцар рассказал, что видел нас друг рядом с другом, наедине, в сумерках; а может, все подмечают мою непривычную уверенность и задаются вопросом, откуда она взялась. Я много лет была исключительно пунктуальной, а теперь вечно опаздываю. Знаю, что для меня нет ни малейшего риска получить выговор, не говоря уж о том, чтобы лишиться места. Залеживаться в постели уже не кажется мне чем-то постыдным – теперь это радость, которой я обязана Гвидо и которой так сладко пользоваться. Микеле заметил, что уже какое-то время у меня на лице стало меньше следов усталости. Он сказал это в присутствии Миреллы, и мне было приятно. Она никогда не задается вопросом, утомлена ли я. Думаю, что она расчетливая эгоистка, хотя мне все еще не удается понять, какие цели она себе ставит. Больше всего меня возмущает ее манера держаться: мы словно поменялись ролями, как будто она – мать, а я – дочь.