Я говорила об этом с моей матерью, и она сказала, что есть возраст, когда родителям, которым хочется спокойной жизни, следовало бы делать вид, что они не умны. Сказала, что дети хвастаются тем временем, в котором живут, словно своей личной заслугой, не осознавая, что родителям дела нет до этого нового времени, они сыты по горло попытками приспособиться к своему собственному. Я рассказала ей о Кантони, и она не выразила ни удивления, ни возмущения; сказала, что это я виновата, потому что отправила Миреллу в государственную школу, а потом в университет, и ни разу не удосужилась составить ей компанию в вечернем досуге. Я ответила, что у меня не было такой возможности, ведь я так занята работой и домашними делами, а она добавила, что всегда можно сделать гораздо больше, чем кажется возможным, – было бы желание. Ее немилосердие ранило меня; и все же, когда моя мать так говорит, я всегда пытаюсь переубедить ее, втолковать ей, что сегодня многое уже стало не таким, как раньше. Она качает головой и говорит, что отношения между отцами и детьми, между женщиной и мужчиной не меняются никогда.
Иногда мне даже кажется, что ее манера вести себя со мной – проявление враждебности. Несколько дней назад, к примеру, она позвонила Микеле сказать, что скоро пришлет ему какие-то знаменитые тортеллини, которые ему очень нравятся, – и что она их приготовит самолично, своими руками. Микеле очень оценил такую заботливость и сказал, что женщины времен его матери – и моей – были выдающимися. Обидевшись, я заметила, что хотя моя мать умела готовить тортеллини, она, однако же, в жизни не сумела бы заработать ни гроша, чтобы помочь своему мужу. Микеле ответил, что выдающимися их делает именно хозяйственность. Я не удержалась и пошла в комнату к Мирелле выпустить пар и рассказать ей про эту историю с тортеллини. Ей я тоже попыталась объяснить, как ранее матери, что у меня нет времени делать больше, чем я уже делаю. Мирелла перебила, спросив меня: «Да какое тебе дело до тортеллини?»