И все же это так: я чувствую себя виноватой перед Микеле, что не готовлю ему тортеллини, но в том, что катаюсь на машине с Гвидо, виноватой себя совсем не ощущаю. Единственное угрызение совести, терзающее меня, когда я с ним, – чувство, что я краду время у своей семьи, у дома; то же самое, которое я испытываю, когда пишу этот дневник. Богатые женщины, те, у которых есть кухарка, – их, наверное, совесть и вовсе нисколечко не мучает. Вчера Микеле оставил все мясо на тарелке, сказав, что оно жесткое, Риккардо поступил так же, и оба спросили, где я его купила, едва ли не обвиняя меня в дурном выборе. При виде этого недоеденного мяса у меня сердце сжималось. Мне казалось, что Гвидо виноват в том голоде, который Риккардо и Микеле так и не утолили. Я представляла себе холодильную камеру у него дома, набитую вкусной едой, и чувствовала, как во мне рождается осознание греха. Может, Мирелла не так уж неправа, когда говорит, что деньги все портят. Я начала осознавать это с тех пор, как Гвидо начал подвозить меня на машине; мне кажется, что наши отношения изменились с момента, как мы перестали видеться только в конторе. Тогда его богатство было для меня делом абстрактных цифр, реальность которых я и представить себе не могла, – поэтому оно не привлекало и не ранило. Сейчас все иначе. Я особенно прочувствовала это нынешним вечером. Мы рано вышли с работы, встретились на углу, в машине, и Гвидо быстро взял курс на Монте-Марио. Там мы зашли в какое-то заведение на открытом воздухе, где по вечерам не протолкнуться, – в этот же час оно пустовало. Повсюду были клумбы с цветами, площадка, отведенная для танцев, была лазурная, словно водная гладь, и я чувствовала себя униженной своим старым костюмом: я воображала себя в пышном воздушном платье из белого тюля, Гвидо был во фраке, мы обедали вместе, а затем танцевали вальс. Я выпила два вермута, и чувствовала какую-то кипучую радость, воодушевляющую меня, смеялась. Мне казалось, я понимала, почему Мирелла влюбилась в Кантони: это ради того, чтобы жить в таком вот богатом, беззаботном мире, а не по тем, иным соображениям, в которых уверен он. Рядом с нами на больших беленых досках стояли десерты, ранние фрукты, деликатесы с изысканным желатином. Гвидо говорил со мной, брал меня за руку, а я была не в силах слушать его с тем же вниманием, что и на работе. Я была голодна, это был жестокий голод, какого я в жизни не знала, я чувствовала на своих губах вкус этой утонченной пищи. Мне хотелось, чтобы Риккардо тоже ей насладился, чтобы утолил свой голод вместе со мной, и Микеле тоже, чтобы они не жалели об оставленном на тарелке мясе. Я безразлично смотрела на говорившего со мной Гвидо, играя с зажигалкой для сигар, и чувствовала страстное влечение к нему, смешанное со злостью. Я испытывала порочное желание, чтобы он тратил на меня побольше, представляла, как он считает пачки банкнот по тысяче лир, и страх, что он прочтет мои мысли, подталкивал меня уйти из этого места, вернуться к себе домой. Мне казалось, что даже мечта поехать в Венецию, которую я так долго лелеяла внутри себя, на самом деле не что иное, как голод.
Мы вернулись в город, не спеша; видели, как он простирается под нами, как горят на улицах все его фонари. Я думала, что уже много лет как перестала бывать на Монте-Марио. В последний раз я приезжала туда навестить в больнице старую домработницу моей матери; помню ту долгую и утомительную поездку на трамвае. Гвидо держал руль одной рукой, а другой обнимал меня за плечи; и от удовольствия, которое доставляло мне то объятие, хотелось плакать. Мне казалось, что он хочет утолить такой же порочный голод, как и тот, что я испытала чуть раньше при виде еды. Я пыталась отодвинуться, отстраниться – может, чувствуя, что именно разная природа нашего голода подталкивает нас друг к другу и разделяет нас. «Нет», – шептала я, пока он, привлекая меня к себе, искал моих уст. Его губы пытались взять верх над моими, превозмочь оборону моих сжатых зубов. Уступи я ему, то ответила бы на поцелуй с неистовством, я бы чуть его не укусила. Мне удалось уклониться, несмотря на жажду и дрожь. «Умоляю тебя, Гвидо, умоляю», – твердила я. Он не стал настаивать; поцеловал мне руку, а затем быстро поехал к моему дому, потому что было поздно.
Может случиться, что я внезапно умру, не успев уничтожить эту тетрадь. Микеле или мои дети нашли бы ее, приводя в порядок дом, как всегда делают, когда в семье случается беда. Мысль о том, что они найдут ее после моей смерти, ужасает. Вчера вечером, сидя за столом – все вместе, потому что у меня были именины, – я смотрела на Миреллу, думая, что, может быть, если бы она нашла тетрадь, то уничтожила бы ее, не читая.