Подробности этого почти ритуального омовения мне вряд ли предстоит узнать. Меня отсылали кататься на «гигантских шагах». Я приходила – а дедушка уже доволен, умыт, и грибок ему не угрожает. Опять уцелел, ускользнул от очередной напасти.
В 1941-м с дедушкой, двадцатипятилетним парнем, попавшим на войну после последнего госэкзамена на физфаке, произошла история, счастливая и ужасная одновременно.
Они сидели с однополчанами в землянке и обсуждали тему, тогда более чем актуальную: когда же будет победа? Тут надо отметить, что не только фашисты со своим планом «Барбаросса» твердили, будто поставят СССР на колени за пять месяцев. Советская пропаганда также утверждала, что мы разгромим фюрера в те же сроки.
И дедушка, уже тогда дальновидный, разумный человек заметил, что Гитлера мы-де разгромим обязательно, но не так быстро: как минимум за год-полтора. На следующий день его вызвали в политуправление полка. Политрук, убедившись, что их никто не слышит, показал дедушке донос, который на него написал один из участников того разговора. Автор обвинял деда в пораженческих настроениях и просил принять меры. Трудно себе представить, что после 1937 года доносчик не понимал, что произойдет с моим будущим дедом, если доносу дадут ход.
И политрук тоже отлично понимал, чем история может закончиться. Ему наверняка было жаль молодого парня, который в июне 1941-го закончил физический факультет Ленинградского университета, женился в феврале того же года, был полон интересов и надежд. И политрук порвал бумажку перед глазами дедушки, предложив впредь быть осторожней и держать язык за зубами.
И потом, всю последующую жизнь, дедушка был осторожен, держал язык за зубами, боялся, терзался страшными фантазиями и прятался, прятался, прятался в книги, в физику, в болезни.
Остатки «небоязни» дедушка потерял 13 января 1953 года, прочитав в «Правде» материал без подписи: «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей». Даже дело ЕАК (еврейского антифашистского комитета), даже страшная смерть Соломона Михоэлса не приводили к такой оторопи, потому что были направлены против тех, кто не сидел тихо, как завещал мне дедушка. Стало ясно: теперь всем евреям ждать беды.
Следующие без малого два месяца 1953-го были, наверное, одним из самых страшных воспоминаний в его жизни. После ареста прадеда в 1939-м.
Дед, как и многие советские евреи, знал, что в жилконторах составляют списки «безродных космополитов» (что может быть омерзительнее советских эвфемизмов?). Проезжая мимо Московского вокзала, он видел сцепляемые вагоны. Все знали: на них ленинградских евреев повезут в Биробиджан, чтобы уберечь от «справедливого гнева» советского народа. Уже подготовили письмо за подписями дрессированных соплеменников, которые просто умоляли дорогого товарища Сталина спасти их от этого гнева.
В давке в метро кто-то обозвал дедушку жидом. На работе проходили собрания, на которых клеймили продавшихся реакционной организации «Джойнт». Весь зал при этом пялился на сидевших рядом – пока еще рядом – «лиц еврейской национальности».
В «Крутом маршруте», воспоминаниях Евгении Гинзбург, автор, попавшая в лагеря еще в 1937-м, говорит, что некоторые скрывались от сурового и справедливого советского правосудия, просто уезжая в провинцию. Став никем, ничем, нигде. Превратившись в комок глины в какой-нибудь глухой деревне, слившись с серым пейзажем, нырнув вглубь грязи на какой-нибудь всеми забытой проселочной дороге, которыми и сегодня пронизана вся огромная Россия.
Иногда думается: ведь была же возможность скрыться. И вполне законная. Собрать вещи, купить билет и сойти на каком-нибудь безвестном полустанке. Но это, видимо, легко только сказать. Простому человеку предстояло путешествие по грязным и холодным чужим углам. Кроме того, отлов евреев наверняка шел бы по всей стране – вряд ли от всевидящего сталинского ока можно было скрыться в самой глухой провинции…
И жизнь наполнилась страшным ожиданием неотвратимого.
О старом добром антисемитизме руководство СССР вспомнило в войну. Почему? Вероятно, в армии, ставшей в то время главенствующей силой в обществе, юдофобия сидела давно: жесткая иерархия диктует желание искать во всем виноватого среди нижестоящих, которыми могут считаться представители нетитульной нации. Для этой роли евреи подходили, как никто. Впрочем, в верхушке Красной армии было много потенциальных безродных космополитов. Они и гибли в репрессиях, и уцелевали в них так же, как все. До ареста жизнь многих вызывала зависть – обычная спутница преуспевающих евреев, которые живут не в своей стране.
Дедушка поражался некоторым нашим соплеменникам – правоверным сталинистам. Их символом и собирательным образом он считал командарма I ранга Иону Эммануиловича Якира, который в 1937-м за несколько дней до расстрела написал практически любовное письмо Сталину. И, согласно легенде, принимая грудью пулю, воскликнул: «Умираю за товарища Сталина!»
