Если вдуматься, жизненная цель дедушки формулировалась просто: уцелеть, выскользнуть из лап века-волкодава, улизнуть, скрыться, просочиться между струй, стать прозрачней воздуха, превратиться в камень из камней, слиться с почвой.
Он был умен, чертовски умен. Его корректная полуулыбка, скромные наряды в неброских тонах, его негромкий на людях голос служили одной цели: уйти от волка. В каком бы обличье тот ни предстал из-за ближайшего куста.
Этого сурового жизненного принципа, продиктованного опытом, дедушка придерживался и после начала горбачевской перестройки. Именно тяжкий опыт заставлял его смотреть на ужимки и прыжки неожиданно вышедших на сцену соплеменников. Абрамович, Березовский, Вексельберг и иже с ними приводили его в бешенство:
– Скажите мне: куда они лезут?! Они что, не понимают: в их «подвигах» обвинят всех нас. А они к тому моменту будут наблюдать за происходящим из своих вилл на берегу Женевского озера!
Любой человек, жаждавший жить, в представлении дедушки должен был рядиться в одежды серого ископаемого – какие бы яркие перья ни приходилось прятать под неброскими нарядами. Сидеть тихо. А еврей в чужой стране – тем более. Дед наверняка не знал девиза еврейской благотворительной организации «Джойнт», которую в СССР считали реакционной: «Все евреи ответственны друг за друга». Когда я впервые прочитала эти слова, мне они показались предельно простыми: соплеменники должны помогать друг другу. Но дедушке, не столько битому, сколько видевшему чудовищные вивисекции, эти слова наверняка виделись бы в другом – более объемном – свете. Любой представитель еврейской диаспоры всегда должен жить с оглядкой: как его деяния скажутся на соплеменниках? Я возмущалась:
– Нет, скажи мне: какую лично я несу ответственность за то, что делает Березовский или Абрамович?! Они что – со мной деньгами поделились, нажитыми непосильным трудом? Это же абсурд!
Дедушка отлично усвоил сталинскую логику. И из своей двухкомнатной на Большеохтинском проспекте взывал к совести и нравственности новоявленных олигархов. Ха-ха.
То, что ха-ха, он понимал, конечно, отлично. Но явление нуворишей-соплеменников внушало ему едва ли не больший страх перед возможными карами, чем Дело врачей в начале 1950-х. Страх более абстрактный, но, несомненно, острый. Стратегия уцеления не изменилась. Высовываться все равно было нельзя. И какого черта налаживать ситуацию в чужой стране, из которой в любое время могут попросить на выход?
Дедушкину стратегию уцеления можно разделить на две части: сверхосторожное поведение в обществе и сверхзаботливое отношение к собственному драгоценному здоровью. Во втором он заметно опередил свое время. Сегодня психологи разной степени квалифицированности с утра до ночи талдычат нам о любви к себе как о высшей ценности и лекарстве от всех болезней. Дедушка мог бы вести тренинги по любви к себе. Я существовала в советской парадигме, которая нас учила жертвовать собой. Ради чего? Ради счастья советского народа.
Трудно представить себе человека, менее готового поступиться хоть одним из элементов своего комфорта и ухода за своим драгоценным здоровьем, чем дедушка. Мне казалось: мужчина должен плевать на себя, быть каменной стеной для своих близких. А дедушке казалось: он должен жить. Во что бы то ни стало. Вопреки болезням. Вопреки тому, что неслось из телевизора. Вопреки императивам, внушаемым теми, кто хотел остаться у власти подольше, жить получше и пользоваться плодами трудов бесплатных или почти бесплатных рабов. Я хотела, чтобы дедушка разбирался с обидчиками. Все вопросы решали мама и бабушка. Мне хотелось, чтоб он набил морду злому мальчишке во дворе, который попал в меня камнем.
Но все проблемы я решала сама. Мне не могло прийти в голову подойти к дедушке, чтобы пожаловаться на что-то или на кого-то. Почему? Букет смертельных болезней, которыми он страдал, мог расцвести небывало пышным цветом от моих жалоб. Уж что-что, а нервы дедушки нужно было беречь денно и нощно. Всем известно: волнения провоцируют обострения недугов.
Дедушке и в голову не пришло бы принять на себя роль опоры и защитника семьи. С его-то болезнями. Только хамка и нахалка посмела бы предложить ему защитить себя. Конечно, другие мужчины становились поддержкой и опорой. Конечно, они могли себе позволить такую роскошь, эти здоровенные жеребцы.
Приверженность к здоровому образу жизни дедушка прививал и мне. Он был радикальным противником курения. Даже тогда, когда курили все. Даже в войну, когда папироса могла заменить еду и успокоительное.
И он не пил. Пьяниц люто ненавидел. Не особо задумываясь, болезнь алкоголизм или форма распущенности. И читал мне лекции о вреде курения. Дедушка отлично понимал: алкоголизм мне вряд ли светит. С моей-то здоровой в этом смысле еврейской генетикой! А вот никотиновая зависимость дедушку определенно страшила.
