После войны, в которой погибли шесть миллионов евреев (это число только невинных жертв Холокоста, не включающее в себя тех, кто лишился жизни на полях сражений), Сталин, по всей видимости, позавидовал Гитлеру, который сделал с евреями то, о чем вождь народов только мечтал. Фюрер мог себе позволить.
И Друг детей начал действовать. Но прикрываясь все теми же старыми добрыми советскими эвфемизмами: не «жиды пархатые», как вертелось на языке, а «безродные космополиты».
Поэтому такие соседи по коммуналке чувствовали себя абсолютно безнаказанными. И не просто безнаказанными, а еще и одобряемыми властью и основной частью общества. Полуеврей Высоцкий писал:
Дедушка и отлично понимал, как партийные бонзы умеют жонглировать словами. И ему был прекрасно известен смысл слова «космополитизм».
Я возмутилась:
– Дедушка, зачем, пока не разрешили разделить счетчики, ты вносил плату за электричество за эту суку?!
– Ты не понимаешь, какое было время. По доносу можно было посадить любого и в любой момент. У меня была особая форма секретности. Значит, за мной наблюдали по-особому.
Чем занимался мой дед после окончания физфака, вернувшись с войны живым?
Семья знала только о том, что он служил старшим научным сотрудником и участвовал в военных разработках.
Больше он ни о чем не говорил дома – такова была реальность сверхсекретной работы.
Незадолго до смерти часть разработок рассекретили: оказалось, что дед рассчитывал центрифуги для обогащения урана, используемого в советской атомной бомбе.
Помню, как он мне рассказывал про некие центрифуги:
– Там все вертится «на иголочке», которую нужно рассчитать так, чтобы она стояла вертикально. Представляешь, все нужно было просчитать до микрона!
Это восхищало так, как восторгает то сложное, важное и интересное, к чему не обладаешь ни малейшими способностями. Но внутри ничего не дрожит.
У меня не дрожит. А у дедушки в душе звучали веселейшие вальсы, когда он понимал: там иголочка, как танцовщица из волшебной шкатулки, которая вертится и не падает под аккомпанемент прекрасной музыки.
Зато леденящий – отнюдь уже не музыкальный – трепет я почувствовала от другого его рассказа:
– Каждый год мы заполняли анкету на тринадцать страниц. Нас бесконечно проверяли.
– А зачем так часто заполнять? Что, за год у многих что-то в корне менялось? Можно было обязать сотрудников самих сообщать о переменах в первый отдел. Например, кто-то неожиданно вспомнил, что его троюродная бабушка провела месяц на оккупированной территории…
– Ты не понимаешь. Их цель была – сравнить предыдущую анкету с последующей.
– И если найдут расхождения, то?..
– Могли и арестовать за сокрытие. Я образец той анкеты всегда хранил дома – у себя в столе. И просто его копировал каждый год.
Дедушка определенно был везунчиком: ему нечего было скрывать от партии и правительства. Все чисто: происхождение – пролетарское, на оккупированных территориях – никого, в тюрьме – ни души. Живи себе и радуйся. Везунчик: и рад был бы скрыть чего-нибудь от бдительного ока родной партии, да нечего. Вон читала тут воспоминания, где автор вначале интригует читателей: мол, была у него страшная тайна. Что за тайна? Он убил свою мать? Пек мацу с кровью христианских младенцев? С опозданием поднял руку на голосовании? Нет. Всего лишь его сестра была замужем за младшим сыном Троцкого. Представляю, чем стала бы жизнь для дедушки, если бы его было в чем уличить. Уличить было не в чем. Впрочем, кого это тогда волновало?
Почему дедушка позволял никчемной хамке с коммунальной кухни так с собой разговаривать и платил по ее счетам за электричество? Его Величество Советский Страх внушал ему – и небезосновательно, – что он в ее руках. Уборщице было легче отправить на Колыму старшего научного сотрудника, чем наоборот. Да. В то время сажали всех без разбора, не разделяя сословий. Но посадить образованного, умного и успешного руками кухарки, которая, по мнению Ленина, может управлять государством, как-то приятнее. Кухарка власти социально как-то ближе, родней, что ли. Да и какая из нее конкурентка кому-либо в какой-либо области, если честно, с ее-то «менеджерскими» способностями? Не подсидит. Будет покладиста и бездумна…
Так вот, рассказывая о страшных днях Дела врачей, дедушка никогда не упоминал, что соседи по коммуналке распоясались. А ведь они именно в тот момент должны были испытать приступ счастья: вот оно! Теперь совсем все можно!
Но об этом рассказов не было. В минуты большой трагедии некоторые неприятности, казавшиеся значимыми, блекнут на фоне более апокалиптических, отходят на задний план.
