Спасло жизни моих родных, как и многих других, счастливое событие – смерть Сталина. Как сладостны, наверное, для некоторых были минуты, когда радиослушателям сообщали бодрящую, внушающую надежду информацию о плохом анализе мочи Друга физкультурников и о «периодическом чейн-стоксовом дыхании». Господи! Какими прекрасными людьми были эти Чейн и Стокс!
В тот радостный Пурим 1953 года мама застала свою бабушку, дедушкину маму, в слезах. И спросила ее:
– Отчего ты плачешь?
– Это слезы радости, Эллочка. Цербер сдох.
Так закончилась для нашей семьи кошмарная сталинская эпоха. Про это время столько прочитано, столько рассказов домочадцев выслушано; столько пережито и обдумано, что, мне кажется, я сама там была и боялась вместе с ними. А ведь пели песни, танцевали вальсы, читали книги, восхищались пергидрольной блондинкой Любовью Орловой, с замиранием сердца ловили новости о полярниках на льдине, летчиках в воздухе и трактористах на полях. Сидели в лагерях, мучились от пыток, умирали на лесоповале и хватали пули затылками.
Связать сталинизм с коммунистической теорией пока никому в нашей семье в голову не пришло. Дедушка связывал репрессии с искаженным, неверным представлением о коммунизме. Он правильно считал, что сталинская хунта захватила власть. И искренне мечтал: если бы Ленин был жив, если бы к власти пришли другие – чистые – люди, то реальность стала бы другой, и развитие страны пошло бы по другому пути – по тому, который был завещан Карлом Марксом.
Наверное, дедушка прошел стандартный путь разочарования во власти.
Мы знали, что в Израиле, ясное дело, нет антисемитизма. Мы знали, что на Западе за антисемитизм наказывают. Мы знали практически все о сталинских репрессиях до того, как в годы перестройки на страницы книг и периодических изданий хлынул поток разоблачительной литературы.
Дедушка смотрел телевизор. Оттуда он черпал информацию – так же успешно, как из газет. Конечно, многочасовые речи Брежнева, прочитанные по бумажке, были испытанием не для слабонервных.
Но дедушка всегда смотрел программу «Время». Там он все считывал привычно между строк.
Еще была «Международная панорама». Из нее мне больше всего запомнились два ведущих: Фарид Сейфуль-Мулюков и Александр Бовин. Дедушка всегда интересовался ситуацией на Ближнем Востоке. Точнее, Израилем. Сейфуль-Мулюков Израиль ненавидел. И нес обычный параноидальный антисемитский бред про израильскую агрессию в отношении арабского мира.
Дедушка возмущался:
– Ты понимаешь, что они сделали?! Они пихнули Израиль в самую гущу арабского мира! Это сумасшествие какое-то!
Дедушка был категорическим сторонником ассимиляции.
– Зачем эти тысячелетние мучения?! Чего ради? Антисемитизм исчезнет вместе с евреями.
В связи с этим не стоит, конечно, считать дедушку сторонником и оправдателем холокоста. Наоборот, боль за погибших утвердила его в мысли об ассимиляции: не было бы евреев – не было бы Холокоста. Косность, фанатическую религиозность и нежелание смешиваться с другими народами, присущие нашим предкам, он считал корнем всех зол. И если уж решили создать еврейское государство, то оно должно было возникнуть в Европе, а не посреди арабского мира:
– Сделали не страну, а пороховую бочку какую-то!
С детства я знала, кто такой Насер. Частушку об этом враге Израиля и еврейского народа знала наизусть:
Но патриоты Израиля хотели вернуться на Святую землю. Дедушка их не понимал: он был глубоким реалистом. Религиозная составляющая сионизма вызывала в нем глубокий протест.
Дедушка просвещал меня в области светской еврейской истории.
Подробности шестидневной войны мне рассказали еще в детстве.
История дела Дрейфуса, как и все, о чем он рассказывал, превратилась в страшный и захватывающий триллер с хорошим концом. Много лет спустя, рассказывая студентам о том ужасном эпизоде в истории человечества, о памфлете Эмиля Золя «Я обвиняю», о том, как общественность может противостоять вопиющей несправедливости, чинимой властью, я как будто слышала голос деда. Рассказывала современным молодым людям об этом как будто с его голоса.
